Часть шестая. Глава 56. Горизонт

Коридор отделения психиатрии наконец-то стал тише. Утренняя волна консультаций схлынула, уступив место полуденным госпитализациям, сверке назначений, перепуганным родственникам и бесконечной документации, оставив после себя ту особенную тишину, которая бывает только в государственной медицине — тишину, которую беспрестанно нарушали телефонные звонки, далёкие сигналы мониторов и поскрипывание подошв по отполированному полу. Доктор Ор Давид закрыла дверь своего нового кабинета чуть осторожнее обычного, потому что подозревала: если сегодня ещё хоть один человек произнесёт слова «Можно только один маа-а-аленький вопрос…», она сама на вполне законных основаниях сможет претендовать на статус психиатрического пациента. Она упёрлась обеими ладонями в край стола. Комната выглядела в точности так же, как утром, когда она впервые вошла сюда. Слишком много папок. Слишком много подписей. Слишком много пациентов, доставшихся ей в наследство от отделения, которое годами медленно гнило под руководством доктора Ратнера. Табличка на двери уже поменялась, обязанностей стало в разы больше, а вот хаос остался прежним. Хотя… Нет. Теперь этот хаос принадлежал ей. Ор закрыла глаза. Три принудительные госпитализации. Семь встреч с семьями пациентов. Два ординатора, которым требовалась супервизия. Один подросток с суицидальными наклонностями. Консультация по запросу отделения общего профиля и ещё одна — по запросу гинекологии. Звонок из социальной службы и ещё один — из отдела управления рисками. И… профессор Джулия Джейкобсон, у которой был новый критически-тяжёлый пациент. А стоило кому-то стать пациентом Джулии Джейкобсон, как безупречность переставала быть желательной и становилась обязательной. Ор доверяла собственному клиническому суждению. Она заслужила это повышение. Джулия дала ей эту должность не потому, что они хорошо относились друг к другу. Она отдала её Ор потому, что верила: доктор Давид обладает достаточной зрелостью и профессиональным чутьём, чтобы нести эту ответственность. Вот только от этого ответственность становилась не легче. Ор потянулась к распечатанным записям, которые уже успела начать. Длительная зависимость от высоких доз снотворного «золпидем». Резкое прекращение. Рефрактерный синдром отмены. Статус эпилептикус. Кома. ИВЛ. Схему придётся выстраивать мучительно тщательно. Каждое снижение дозы — обосновать. Каждую альтернативу — задокументировать. При каждом изменении — учитывать эпилептический порог. Она провела ладонью по лицу. Глаза жгло. Когда она вообще ела в последний раз? Завтрак? Наверное. Скорее всего. В конце концов, где-нибудь в современной медицине кофе наверняка считался полноценным питанием для медиков. Ор посмотрела на маленькие часы над шкафом с документами. Почти четырнадцать ноль-ноль. Замечательно. Всего каких-то несколько часов до того момента, когда нормальные люди начинают заканчивать рабочий день. Ор слабо усмехнулась. — Повышение, — пробормотала она. Никто не ответил. Она оттолкнулась от стола. Хватит. Пять минут. Пять минут она заслужила. Туалет для персонала находился всего в нескольких шагах. Под потолком гудели люминесцентные лампы. Ор повернула кран до упора в сторону холодной воды. Несколько секунд вода оставалась просто неприятно прохладной, прежде чем наконец соизволила превратиться во что-то почти ледяное. Хорошо. Она подставила под струю сложенные лодочкой ладони и плеснула водой в лицо. Холодные струйки потекли по шее, промочив ворот униформы. Ей было всё равно. Несколько драгоценных секунд не существовало ничего, кроме холода. Никаких протоколов медикаментозной терапии. Никаких комиссий. Никакого отделения. Никаких пациентов. Только её дыхание. Она ещё немного постояла, склонившись над раковиной и закрыв глаза, позволяя каплям стекать с подбородка на белый фарфор. В зеркале отражался человек, выглядевший старше, чем Ор помнила себя сегодня утром. Тёмные круги под зелёными глазами. Кудрявые волосы выбились из заколки. Плечи, на которые свалилось слишком много ответственности для человека, которому едва исполнилось двадцать пять. Ор потянулась за бумажным полотенцем и осторожно промокнула кожу под глазами. Ну вот — снова почти похожа на человека! Тишину нарушил стук в дверь кабинета. Три размеренных удара. В такое время?... Снова стук. — Одну минуту, пожалуйста. Она бросила полотенце в мусорную корзину, поправила форменную рубашку и попыталась убрать выбившиеся пряди обратно, но без особого успеха. Сойдёт. Короткий путь обратно до кабинета внезапно показался гораздо длиннее, чем был на самом деле. Кто там ещё мог быть? Кто-нибудь из ординаторов? Сам Гальперин? Не дай бог, Джулия с очередным распоряжением? Ор открыла дверь кабинета. — Да? Полицейская форма пограничной службы. Тёмно-зелёные знаки различия. Бэйдж с именем, блеснувший под светом коридорных ламп. За дверью стоял майор Лиор Эдри — с той же почти невозможной неподвижностью, какой Ор запомнила его в командном центре. Ни единого видимого признака усталости, хотя она прекрасно знала, что это ложь. После последних тридцати шести часов никто не мог выглядеть настолько собранным, если только не прилагал к этому сознательных усилий. Одной рукой он легко придерживал тонкую папку. Он вежливо склонил голову. — Доктор Давид. Ор моргнула. — Майор?.. Какую-то совершенно нелепую секунду они оба молчали. И именно в эту секунду Ор с мучительной ясностью осознала, что стоит перед ним с влажными волосами, неравномерно закатанными до локтей рукавами и крошечными каплями воды, всё ещё блестевшими у виска. Лиора это, похоже, совершенно не беспокоило. Его взгляд автоматически скользнул по кабинету. — Надеюсь, я не помешал. Ор невольно рассмеялась. — Помешали. Но если вы не принесли с собой ещё одно расследование о коррупции, я готова к переговорам. Что-то очень похожее на улыбку мелькнуло и на его лице. — Постараюсь вас не разочаровать. Ор отступила в сторону. — Заходите. Лиор тихо вошёл в кабинет. Он остался стоять, пока она не указала на стул для посетителей. — Пожалуйста. Лиор молчал ещё несколько секунд. Потом сунул руку во внутренний карман форменной куртки и достал кремовый, ничем не примечательный конверт. Он просто положил его на угол стола Ор. Она посмотрела сначала на конверт, потом на него. — Что это? — Откройте. Ор достала из конверта единственный лист и развернула его. В шапке значилось Управление внутренних расследований полиции. Её взгляд быстро пробежал по строчкам. Потом она прочитала ещё раз. Очень медленно и очень внимательно. — Это же… Ор вскинула глаза. — Здесь подтверждается, что в отношении меня никогда не велось расследование? — Верно. — И что я никогда не проходила в качестве подозреваемой. — Тоже верно. Она зачитала вслух: — И что против меня никогда не возбуждалось ни уголовного, ни дисциплинарного производства… — Да. Бумага едва заметно дрогнула в пальцах Ор. — Я не понимаю… Лиор легко положил ладонь на спинку стула для посетителей. — Целью расследования были не вы. — Вот именно... — ...Вы сотрудничали со следствием. — Да. Ещё одна короткая пауза. — Но системы не всегда успевают за реальностью. Ор вопросительно посмотрела на него. — Больница уже обновила свою базу данных. Он коротко кивнул. — Министерство — свои. Но базы данных… — он едва заметно пожал плечами, — иногда помнят то, что им помнить абсолютно не положено. Ор поняла сразу: проверки благонадёжности для продления профессиональных лицензий и назначений... Забытый где-нибудь административный флажок мог спустя годы превратиться в необходимость объяснять то, чего никогда не происходило. Лиор тихо продолжил: — Надеюсь, вам никогда это не понадобится. Он встретился с ней взглядом. Ор сложила документ гораздо аккуратнее, чем разворачивала. — Спасибо, —Она сказала это от всего сердца. — Я серьёзно. — Я знаю. Ор улыбнулась, кажется, впервые за весь день по-настоящему. — Вот только вам совершенно не обязательно было приносить это самому. — Я предпочёл не доверять внутренней почте. — Разумно. Между ними снова повисла уютная тишина. Ор поднялась. — Ну что ж… Она протянула ему руку. — Спасибо… — она осеклась. — Лиор. Он на долю секунды задержал взгляд на протянутой ладони, прежде чем пожать её. Рукопожатие было крепким и тёплым. — Не за что… Ор. Официальные обращения исчезли настолько естественно, что ни один из них даже не заметил, в какой именно момент это произошло. Ор чуть склонила голову набок. — Полагаю, теперь я должна тебе кофе. Он приподнял бровь. — А я почему-то думал, что психиатры кофе выписывают, а не покупают. — Мы выписываем здоровый сон. — И кто-нибудь соблюдает назначения? Она тихо рассмеялась. — Редко. — Я так и подозревал. Он отпустил её руку. — Не буду больше отвлекать тебя от работы. — Мне, пожалуй, тоже стоит к ней вернуться. Они вместе направились к двери кабинета. Прежде чем выйти в коридор, Лиор остановился. — Удачи с повышением. Ор издала звук, бывший чем-то средним между смешком и вздохом, и слабо улыбнулась. — Спасибо, — На мгновение замялась.— И тебе удачи. — С чем? — Со следующим кризисом. Уголок его губ приподнялся. — Он будет. — Они всегда будут. Несколько коротких мгновений они просто смотрели друг на друга. Потом Лиор чуть склонил голову. — Береги себя, Ор. — Ты тоже, Лиор. И передавай привет Милли. Он исчез в глубине коридора размеренным шагом человека, который провёл в форме почти десять лет своей жизни. Ор осталась стоять у двери. Ровно три секунды. Потом резко вскинула глаза на настенные часы. 14:27. — О нет… Центр раннего развития. Мультидисциплинарный консилиум во главе с доктором Эйтаном Джейкобсоном. Она уже опаздывала. Ор схватила со стола планшет, подхватила под мышку папки пациентов, сунула в сумку протокол, даже не проверив, действительно ли он туда попал, едва не забыла документ, который принёс Лиор, вернулась, в последнюю секунду схватила его и вылетела в коридор. К тому времени, когда она добралась до лифтов, она уже не шла. Она практически бежала. Проходившая мимо медсестра прижалась к стене, спасаясь от пронёсшегося мимо урагана. — Доктор Давид! — Некогда! — Консилиум… — Да, я знаю! Двери лифта разъехались, словно сжалившись над ней. Ор влетела внутрь и несколько раз подряд нажала кнопку этажа Центра раннего развития, хотя прекрасно понимала, что это никак не влияет на скорость лифта. — Ну давай же… Двери наконец открылись. Ор выскочила наружу прежде, чем створки успели полностью разойтись, лавируя между родителями, терапевтами и ординаторами-педиатрами с отточенной ловкостью человека, который годами перемещался по больнице с совершенно невозможной скоростью. В дальнем конце коридора дверь конференц-зала уже была открыта. Доктор Эйтан Джейкобсон непринуждённо прислонился к столу, аккуратно закатав рукава, и просматривал результаты оценок развития со своим обычным, почти раздражающе невозмутимым видом. Не отрывая глаз от папки, он произнёс: — Ты опоздала на двадцать три секунды. Ор замерла в дверях. — Ты засекал? Эйтан наконец поднял глаза. Для такого дня и такого часа в них плясали совершенно подозрительные чертята. — Я точно знаю, сколько времени занимает дорога сюда от психиатрии. Она уставилась на него. — Это уже слегка пугает, заведующий Джейкобсон. — Мне так и говорили. Он закрыл папку. — Заходи. Улыбка задержалась на его лице ровно настолько, чтобы Ор поняла: всё в порядке. — Мы только начали.

***

На столе в конференц-зале всё ещё стояли брошенные бумажные стаканчики и наполовину пустые бутылки воды, лежали небрежными стопками папки, которые ещё несколько минут назад были целыми детскими жизнями, сведёнными к диагнозам, этапам развития, оценкам речи и планам терапии. Доктор Эйтан Джейкобсон оставался на прежнем месте. Телефон лежал рядом с ноутбуком. Одной рукой он медленно тёр уставшие глаза. Ор Давид выглядела немногим лучше. В нескольких местах кудрявые волосы окончательно выбились из заколки. Под глазами залегли тёмные круги, несмотря на холодную воду, которой совсем недавно она плескала себе в лицо. Назначение исполняющей обязанности заведующей психиатрией уже начинало прорисовывать усталость на её лице. И Эйтан это видел. Ор закрыла за собой дверь. Несколько секунд они оба молчали. С кем угодно другим эта тишина показалась бы неловкой. Между ними же она ощущалась как почти уютная. Первым поднял глаза Эйтан. — Как ты? Не «Как твоя новая должность?», а просто: как ты? Ор слабо улыбнулась. — Устала. — Представляю. — Мне досталось в наследство целое кошмарное психиатрическое отделение. — Знаю. — Мне достались бумаги Ратнера. И, чёрт возьми, при мне всё будет лучше. — Я в тебе не сомневаюсь. Никогда не сомневался. Она тихо рассмеялась. — А я думала, вдруг начнёшь. Он откинулся назад. — А моя… профессор? Ор покачала головой с выражением, опасно близким к восхищению. — Уже нагрузила меня ещё одним срочным случаем. — Никакой самодеятельности? — Никаких коротких путей. — Никаких предположений. Он кивнул. — Похоже на неё. Она тебе доверяет. Где-то за дверью, в коридоре, смеялись дети. Логопед уговаривала маленького мальчика повторить трудное слово. Кто-то захлопал в ладоши, когда у малыша наконец получилось. Жизнь продолжалась. А здесь, за закрытой дверью, двое молодых врачей просто переводили дыхание. Наконец Эйтан снова заговорил: — У Арбэль появились первые слова. Усталые глаза Ор мгновенно потеплели. — Правда? Это… довольно рано. — И, судя по всему, характер ей достался одновременно от тёти и от бабушки. Бабушку она зовёт «Юли». Ор снова рассмеялась. Эйтан внимательно прислушался к этому смеху. Он успел по нему соскучиться. — Тебе обязательно надо прийти к нам на ужин. — Обещаю, приду. Улыбка постепенно сошла с её лица. — Как Майя? Он вздохнул. — Лучше. — А ты? Этот вопрос заставил его замолчать. Несколько секунд Эйтан смотрел на стол, а не на неё. Потом тихо сказал: — Я был несправедлив к Ройи. Я злился на Майю...И до сих пор злюсь. Он провёл ладонью по затылку. — Тогда мне казалось, что я имею на это право. — Наверное, так и было. — Теперь уже не кажется. — Нет? Он невесело усмехнулся. — Я скатился в пассивную агрессию. — Тебе тоже иногда можно. Он поднял на неё глаза. — Это… терапия? Ор улыбнулась. — Возможно. Она остановилась рядом с ним. Очень мягко — почти инстинктивно — положила тёплую ладонь ему на плечо. — Ты всё это время держал на себе всех. Эйтан закрыл глаза. — Пытался… — Я знаю. — Со мной тебе не нужно притворяться. — Я и не притворяюсь. — Нет. Её большой палец один раз скользнул по ткани его медицинской формы. — Со мной — никогда. Он поднял глаза и посмотрел на тихую усталость в её лице и на ту тихую внутреннюю устойчивость. Вчера утром ей досталось растерзанное психиатрическое отделение. Ему — чужие эмоции, которые он снова взвалил на себя. И каким-то образом они оба оказались здесь. Вместе. — Как ты на самом деле? — спросил он. Её улыбка стала до боли искренней. — Мне страшно. — Почему? — Что я не достаточно подхожу. Теперь между ними не было стола. — Ты идеально подходишь. — Надеюсь. — А я знаю наверняка. Ор всматривалась в его лицо и следующая фраза сорвалась с его губ раньше чем он осознал что говорит: — Я скучал по тебе каждый день. Эйтан поднял руку и осторожно заправил ей за ухо выбившуюся прядь. Кончики его пальцев задержались всего на мгновение. Ор посмотрела ему в глаза, в них был немой вопрос. Она ответила на него она сама, медленно сокращая оставшееся между ними расстояние. Её ладонь скользнула с его плеча на шею. Ор в последний раз всмотрелась в его лицо, давая ему все возможности отступить. Он не отступил. Она тоже. Сначала соприкоснулись их лбы. А потом Эйтан её поцеловал. Нежно. Вопросительно, словно проверяя, действительно ли месяцы, проведённые порознь, могут исчезнуть так быстро. На одно застывшее мгновение Ор просто стояла неподвижно, ошеломлённая тем, насколько его объятия оказались родными. Она ответила на поцелуй. Когда они наконец отстранились друг от друга, ни один не отошёл до конца. — Ну… Не думаю, что это было профессионально. — Абсолютно не профессионально. — И я совершенно ни о чём не жалею. — Я тоже. За дверью кто-то тихонько постучал и тут же поспешно извинился: — Доктор Джейкобсон? Доктор Давид? Простите… Я думал, здесь никого нет. Они обменялись одинаково перепуганными взглядами. А потом, несмотря ни на что — несмотря на усталость, несмотря на бюрократию, несмотря на всё, что произошло за последние два дня — оба не выдержали и расхохотались.

***

Торговый центр был ошибкой. Джош понял это примерно через семь минут после того, как они вошли в третий магазин мужской одежды. Ройи — ещё через двенадцать. Эсти знала это с самого начала, и именно поэтому настояла на том, чтобы поехать со всеми. Она стояла в нескольких шагах от зеркал у примерочных, скрестив руки на груди. Следы синяка почти исчезли под макияжем и теперь Эсти наблюдала, как двое мужчин семейства Джейкобсон в режиме реального времени приходят к пониманию простой истины: покупка свадебного костюма под надзором двух женщин из собственной семьи — это не столько шопинг, сколько организованный трибунал. Майя уже достаточно пришла в себя, чтобы снова представлять опасность. И это было первой проблемой. Боль не исчезла окончательно, и время от времени её всё-таки выдавала какая-нибудь мелочь: едва заметное напряжение в животе, секундная заминка перед тем, как опуститься на стул, но бледная, измученная девочка, которой она была позавчера, уступила место существу, куда больше напоминавшему обычную Майю Джейкобсон. А это означало наличие мнения. Множества мнений. Категоричных мнений. И, как выяснилось, ещё и мнений по поводу лацканов. — Нет. Ройи уставился на своё отражение. — Что? Майя покачала головой. — Возмутительно уродливый. Он опустил глаза на тёмный костюм. — А что с ним не так? — ВСЁ! Джош, сидевший на низкой мягкой банкетке рядом: — Это не конструктивная критика. — Я не его психотерапевт. — Тебе пятнадцать. — Именно. Это значит, что у меня ещё остались стандарты. И вкус. Ройи повернулся к Эсти. — Любимая? Она окинула его критическим взглядом. Медленно и мучительно. — Месть — это блюдо, которое подают холодным, любимый. — Что? — Ничего. Она склонила голову набок. — Хм. Глаза Ройи подозрительно сузились. — Что значит «хм»? — Не этот. — Почему? — Это значит, что я думаю..И... мне кажется, он не соответствует моим стандартам того, как должен выглядеть жених, который будет стоять рядом со мной и произносить свадебные клятвы. И вообще… не после тех мучительных жертв, на которые мне пришлось пойти. Джош вздохнул. Ройи побледнел. Майя заметно оживилась. — Я беру папин костюм. Всё, вопрос закрыт. Эсти театрально прижала ладонь к груди. — Ройи, я никогда не стану вмешиваться в отношения матери и её взрослого, половозрелого сына... Майя издала какой-то сдавленный звук. Джош посмотрел на Эсти. Потом на Майю. Потом на Ройи. — Мы обречены. Майя улыбнулась совершенно ослепительно — пожалуй, впервые после обострения эндометриоза. — Абсолютно! Ройи указал на неё пальцем. — Ты получаешь от этого совершенно неприличное удовольствие. — Я болела. — Это не даёт тебе иммунитета. — А должно. — Не даёт. — Думаю, мама с тобой не согласилась бы. — Ты обещала не приплетать маму! Улыбка Майи стала ещё шире. — Правда? Обещала? Ты уверен? Ройи замер. Эсти прикрыла рот ладонью. Джош медленно закрыл глаза. Информация, о старом костюме, которая пока существовала ровно в четырёх человеческих головах и каким-то чудом божественного милосердия ещё не добралась до Джулии Джейкобсон. Ройи посмотрел на сестру. Майя посмотрела на него. Ни один не моргнул. — Даже не смей, — сказал Ройи. — Я ещё ничего не сказала. — Даже не думай. — Думать мне разрешено. — Только не об этом. — Ты не можешь контролировать мои мысли. — Майя. — Ройи. Джош поднялся. — Я оставляю вас троих здесь. — Нет, — жизнерадостно сообщила Эсти. — Тебе ещё нужны брюки. Он повернулся к ней. — У меня есть брюки. — Неподходящие. — У меня примерно двенадцать пар брюк. — Вот именно. И ни одни не подходят к платью Джулии. Джош уставился на неё. Эсти улыбнулась белоснежной улыбкой. И тут у неё зазвонил телефон. Джулия Джейкобсон Что-то в лице Эсти изменилось мгновенно. Были звонки от Джулии — про ужин, Арбэль, свадьбу, покупки и всё то, что кто-нибудь обязательно забывал. А были звонки от профессора Джейкобсон. И каким-то образом Эсти всегда понимала разницу ещё до первого слова. Она выпрямилась. — Рада.

***

На другом конце Города профессор Джулия Джейкобсон стояла у кровати Иосифа, пока техник осторожно отделял очередную прядь волос и закреплял электрод ЭЭГ на коже головы пациента. Реанимация погрузилась в ложное затишье искусственной комы. Джулия не отрывала глаз от монитора. — Рада. Твой медицинский допуск обновлён в системе. Сердце Эсти подпрыгнуло, но внешне она этого никак не показала. — Да, профессор. — У меня в отделении пациент, который остаётся интубированным и в глубокой коме после рефрактерного эпилептического статуса. Сейчас ему устанавливают непрерывный ЭЭГ-мониторинг. Основной диагноз — тяжёлый синдром отмены после длительного приёма высоких доз золпидема, который был резко прекращён приблизительно за неделю до госпитализации. Выражение лица Эсти полностью изменилось. — Насколько высоких доз? — Назначено было десять миллиграммов на ночь. По словам жены, периодически он принимал от двадцати до сорока. Эсти замерла. — Как долго? — Годами. — Плохо. — Именно. — Судороги после начала седации были? — Клинически ничего не наблюдалось. ЭЭГ покажет, означает ли это хоть что-нибудь. — Гемодинамика? — Сейчас стабильна. — Вентиляция? — Стабильна. — Клапан? — Операция отложена на неопределённый срок. Эсти нахмурилась. — Чем дольше он остаётся на ИВЛ, тем сложнее будет потом его оперировать. — Я в курсе. — Иммобилизация, риск инфекции, декондиционирование… — Я в курсе, доктор Рада. Эсти осеклась. — Да, профессор. Джулия посмотрела на первые волны, начинавшие ползти по экрану ЭЭГ-монитора. — Неврологи продолжают наблюдение. Психиатрия разрабатывает план ведения синдрома отмены. Основная ответственность за пациента остаётся за кардиологией. — Что конкретно вам требуется от отделения неотложной помощи?, — спросила Эсти, тщательно скрывая дрожь в голосе. — На данный момент? Ничего. И прежде чем Эсти успела что-либо сказать, Джулия продолжила — Я ввожу тебя в курс дела, потому что ночная смена должна понимать, с чем может столкнуться, если его состояние ухудшится. Эсти взглянула на часы над стойкой магазина. Потом сказала: — Профессор. — Да? — Я готова приступить. — Я только что именно это и сказала. — И с примеркой я закончила... — Я в восторге. — Я могу выйти на работу уже сегодня ночью. В двадцать три ноль-ноль, — быстро продолжила она. — Я могу взять ночную смену. Если состояние пациента ухудшится и вам понадобится дополнительное хирургическое прикрытие наверху, я уже буду в больнице. И в неотложке не хватает людей. Джулия ничего не ответила. Эсти слишком хорошо её знала, чтобы пытаться нарушить молчание. Техник склонился над кроватью Иосифа и закрепил ещё один электрод. Джулия посмотрела на его руки. Потом на монитор. И только потом — на пациента. Когда ответ наконец прозвучал, голос был настолько холодным, что Эсти инстинктивно вытянулась ещё сильнее. — Можешь выйти к двадцати трём ноль-ноль. Лицо Эсти озарилось. Джулия продолжила: — Не улыбайся. Улыбка исчезла. — Я не улыбаюсь. — Улыбаешься. — Да, профессор. — Слушай меня очень внимательно, Рада, потому что дважды я это обсуждать не намерена. Твоё возвращение сегодня ночью не отменяет вчерашнего дисциплинарного решения. Я сокращаю срок твоего отстранения, потому что неотложке нужны сильные врачи, а мне сейчас нужны люди, чьему профессиональному суждению я доверяю. Пальцы Эсти крепче сжали телефон. — Поняла. — Нет. Сначала дослушаешь остальное. Голос Джулии оставался абсолютно ровным. — Если на тебя напали, если ты получила травму, контактировала с кровью или другими биологическими жидкостями, если у тебя появились какие-либо симптомы или произошло вообще что угодно, что может повлиять на твою способность работать — ты об этом сообщаешь. Немедленно. — Да, профессор. — И не заканчиваешь текущий случай, если только уход от пациента не создаёт для него непосредственной опасности. — Да. — Не исчезаешь в другой операционной. — Да. — Не решаешь самостоятельно, что с тобой всё в порядке. Эсти сглотнула. — Да, профессор. — И если ты ещё раз скроешь травму от своего руководителя…, —Джулия сделала паузу. Техник ЭЭГ покосился на неё и очень мудро вернулся к электродам. — ты проведёшь не меньше месяца вне моих операционных. Эсти замерла. Она уже слышала эту угрозу и знала, что она не пустая, но услышать её сейчас — сразу после того, как ей дали именно то, чего она отчаянно хотела, — оказалось значительно хуже. Джулия продолжила: — Лаборатория. Исследовательская работа. Аудит. Туда, где в этот момент будешь нужнее всего. — Профессор… — Я не закончила. Эсти закрыла рот. Теперь на неё и смотрел Ройи. Веселье исчезло с его лица. — Если после возвращения в хирургию ты повторишь это ещё раз, я буду считать твоё дальнейшее пребывание в оперативной медицине несовместимым с требованиями безопасной практики. По позвоночнику Эсти пробежал холодок. Джулия не пыталась напугать её на эмоциях. В том-то и была проблема... Она подразумевала каждое слово. — И прежде чем ты решишь, что я никогда этого не сделаю, потому что твоё отсутствие ударит по отделению, усвой одну вещь. —голос Джулии стал тише. — Я прекрасно знаю, насколько ты ценна. Именно поэтому я исправляю это сейчас. Эсти смотрела на блестящий пол торгового центра. — Да, профессор. — Ты даёшь мне слово? Никакой шутки в ответ. Никакого «технически». Никакой остроумной лазейки. — Да, профессор. — Хорошо, —тон Джулии изменился едва заметно — настолько, что человек, который плохо её знал, мог бы вообще ничего не услышать. Эсти услышала. — Как платья? Она моргнула. Переход был настолько внезапным, что Эсти едва не рассмеялась. — Платья? — Сегодня утром ты была на примерке. — Они… Эсти попыталась изобразить безразличие. и с треском провалилась: — Они прекрасные. Джулия услышала. — Оба? — Оба. — И? Эсти посмотрела на Ройи. Он всё ещё стоял в отвергнутом костюме. И тут ей в голову пришла мысль. Прекрасная и ужасная мысль. Мысль, в которой фигурировал старый пиджак Джоша со свадьбы дяди Якова и немедленное уничтожение последних остатков душевного покоя доктора Ройи Джейкобсона. Эсти прищурилась. Майя прикрыла рот ладонью. Джош переводил взгляд с одного на другого. Ройи очень медленно и очень выразительно-умолчюще покачал головой. Эсти могла это сделать. Одна фраза: Кстати, профессор, ваш сын собирается жениться в старом пиджаке Джоша. Максимальный ущерб при минимальных усилиях. Она всерьёз обдумала эту возможность. — Ничего, — сказала Эсти в телефон. — Всё под контролем. Ройи выдохнул с видимым облегчением. Эсти ткнула в него пальцем с совершенно однозначным выражением: теперь ты мне должен. Он немедленно кивнул. К счастью, Джулия не могла видеть весь этот безмолвный бандитизм. — Хорошо. Пауза. — Послезавтра. В восемнадцать ноль-ноль. Эсти нахмурилась. — А что в восемнадцать ноль-ноль? — Встречаемся с раввином. Её лицо смягчилось. — Уже? — Отец доктора Меерсона. — Папа Шими? — Рэйб Меерсон предложил провести церемонию. На этот раз Эсти замолчала совсем по другой причине. Джулия продолжила: — У него есть опыт проведения церемоний для светских пар, и, по словам его сына, ему хватает здравого смысла, чтобы не превратить вашу свадьбу в религиозный проект. Уголки губ Эсти дрогнули. — Он мне уже нравится. — Я так и думала. — Кто идёт? — Ты. Ройи. Джош. Я. Джулия помолчала. Когда она заговорила снова, в голосе всё ещё оставалась профессор Джейкобсон. Но уже не только...: — Эсти... Она сразу поняла. — Да? — Ты хочешь, чтобы твоя мать тоже пришла? Торговый центр продолжал жить вокруг неё. Эсти смотрела в никуда. Вэрэд. Одно имя матери означало слишком многое. Годы, которые Эсти не замечали. Годы, за которые она научилась ничего не просить. Помолвка, вызвавшая гораздо меньше радости, чем Эсти втайне — глупо, болезненно, так по-человечески— надеялась увидеть. Свадебные приготовления, на каждое из которых находилось возражение. Расстояние. Транспорт. Расходы. Зачем это? Почему там? К чему столько сложностей? Словно её свадьба была чем-то, что крайне неудобно происходило вокруг всех остальных. Джулия ждала, Не повторив свой вопрос. и не сказав, что мать должна быть там. Не стала высказывать Эсти мнение о том, чего мать вообще должна хотеть. Наконец Эсти вдохнула: — Я её спрошу. — Хорошо. И больше ничего. Наверное, именно в этом и заключалась доброта.Джулия не тронула ту рану, которую не могла вылечить. — Двадцать три ноль-ноль, — сказала она. — Я буду. — Вовремя! — Я всегда… Эсти осеклась. Джулия ждала. —Я буду в двадцать два пятьдесят пять, профессор. — Уже лучше. — Профессор? — Да. — Спасибо... За то, что разрешили мне вернуться. Джулия посмотрела сквозь стекло на Иосифа. — Не заставляй меня пожалеть об этом решении. Эсти сглотнула. — Не заставлю. Связь оборвалась. Примерно одну секунду Эсти стояла совершенно неподвижно. А потом: — ДА-А-А-А-А!!! Трое покупателей обернулись. Эсти медленно опустила вскинутый кулак. — Профессиональный рост, — развела она руками. У Майи отвисла челюсть. — Она разрешила тебе вернуться? — В двадцать три ноль-ноль. — Тебя же отстранили. — Это всё в прошлом, — Эсти махнула рукой. Джош посмотрел на телефон. — Твоей будущей свекровью на удивление легко манипулировать... Эсти уставилась на него. — Джошуа… — Да? — Она только что пригрозила сослать меня на месяц в лабораторию. — А. — А если после этого я ещё раз выкину то же самое — возможно, навсегда. Джош задумался. — Беру свои слова обратно. — Мудро. Ройи теперь улыбался, но не совсем радостно. Он понимал, что для неё значит возвращение. И понимал, что значит это предупреждение. — Ты ей пообещала? Эсти посмотрела на него. — Да. — Нормально пообещала? — Да. — Хорошо. Тогда пообещай и мне. Она прищурилась. — Не начинай. — Я не начинаю. — У тебя такое лицо. — Какое ещё лицо? — Джейкобсоновское. Майя немедленно кивнула. — Ага. Оно самое. — Тебя никто не спрашивал. Эсти разблокировала телефон. Восторг тут же немного угас. Оставалось ещё одно дело. Она открыла семейный чат. Остановилась... Закрыла. И вместо него открыла переписку с матерью. Напечатала: В день свадьбы автобус заберёт всех от твоего дома. Никому не придётся ехать на машине. После свадьбы он всех туда же и отвезёт. Точное время пришлю. Она посмотрела на сообщение. Отправила. Ответ пришёл на удивление быстро. Целый автобус? Зачем? Нас не так уж много. Это уже становится смешно. Эсти прочитала.Следом пришло второе сообщение. И людям всё равно придётся сначала добираться до меня. Что я должна сказать тёте Рут и тёте Рахелике? Третье. Надо было выбрать место поближе. Вот оно.Тот самый знакомый укол под рёбра. Никто в её семье не знал, что автобус уже оплачен. Никто не знал, что заплатила за него сама Эсти, всё организовала потому, что хотела видеть на свадьбе своих родственников. И потому, что устала слушать разговоры о транспорте так, словно ради её свадьбы им предстояло пересечь океан под артиллерийным огнём. Она решила проблему. Тихо. За собственные деньги. И каким-то образом даже решение проблемы всё равно умудрилось превратиться в очередную претензию. Эсти заблокировала экран. — Что? — тут же спросил Ройи. — Ничего. Он прищурился. Эсти немедленно указала на его отражение в зеркале. — Нет. Категорически нет. Сейчас мы разбираемся с твоей катастрофой. — С моей катастрофой? — С этим пиджаком. — Не меняй тему. — Я ничего не меняю. Я спасаю наши свадебные фотографии. Майя уже подошла к другой стойке. — Вот этот. Ройи повернулся. Младшая сестра держала светло голубой лёгкий льняной костюм. — Нет. — Примерь его. — Нет... — Ройи! — Нет. — Ты со мной спорить будешь?! Майя всё равно сняла пиджак с вешалки. Эсти посмотрела на него. Потом на Ройи. На её лице медленно появилась улыбка. — О-о. Это уже другой разговор. Ройи перевёл взгляд с одной на другую. — Нет... Но шансов у него не было. Эсти было больно. Она не собиралась врать самой себе, что не было, но сейчас рядом был её любимый мужчина, которого коллективными усилиями загоняли в приличную парадную одежду. Пятнадцатилетняя будущая золовка, которая уже настолько оправилась, что снова стала представлять угрозу для общества. А в двадцать три ноль-ноль — она вернётся в своё отделение. И это было главным.

***

На другом конце Города Джулия опустила телефон. Техник ЭЭГ закреплял последние электроды на голове Иосифа. — Готово, профессор. Джулия подошла ближе. Невролог повернул к ней монитор. По экрану побежали волны. Всё снова сузилось до сорокачетырёхлетнего мужчины, неподвижно лежащего под больничным одеялом, до размеренного дыхания аппарата ИВЛ рядом с ним, и до электрической активности его мозга. — Наркоз без изменений? — Без изменений. — Скорость подачи пропофола? Ей ответила медсестра реанимации. Джулия кивнула. — Хорошо. Она подошла к кровати. Клапан всё ещё требовал операции. Мозг Иосифа только что пережил продолжительные судороги. Его организм годами зависел от препаратов, которых резко лишился. И оставался вопрос, который волновал Джулию куда сильнее любого снимка, лабораторного показателя или административного спора: Сколько самого Иосифа ещё осталось? Она снова посмотрела на ЭЭГ. — Хорошо. Невролог придвинул стул к монитору. Джулия осталась стоять. — Покажите мне. Невролог чуть развернул монитор к ней. Джулия подошла ближе. Несколько секунд они оба молчали. На экране не было и следа той драмы, которая сопровождала утренний коллапс. Никаких судорог. Никаких тревожных сигналов. Никакого персонала, бегущего по коридорам. Только линии. Электрическая активность, бегущая по каналам плотными повторяющимися узорами, которые любому могли показаться почти бессмысленными. Джулия знала достаточно, чтобы понимать: они не бессмысленны. Она не была неврологом и не собиралась притворяться, будто является им. Но тридцать лет интенсивной терапии, кардиохирургии и неотложной медицины научили её различать специалиста, который выглядит обеспокоенным, и специалиста, который выглядит сосредоточенным. Невролог выглядит сосредоточенным. Уже лучше. — С самого начала. Невролог кивнул. — Запись началась двадцать три минуты назад. Есть генерализованное замедление, чего и следовало ожидать при нынешнем уровне седации. Джулия не отрывала глаз от экрана. — Насколько выраженное? — Умеренное. — Симметричное? — В целом — да. — Фокального подавления нет? — Ничего, что меня бы тревожило. — Периодические разряды? — Нет. — Электрографические судороги? — Пока нет... Джулия наконец посмотрела на него. — Нет? — Нет. Это было первое по-настоящему хорошее, что кто-либо сказал ей об Иосифе с семи утра. — Продолжайте. — Фоновая активность, однако, ненормальная. — Я и не ожидала нормальной. — Я тоже. Но она организованнее, чем я ожидал после длительного статуса. Джулия снова перевела взгляд на монитор. — Реакции мозга есть? — Да. Теперь она повернулась к нему всем корпусом. — На что? — Сначала мы проверили слуховую стимуляцию. Он прокрутил запись назад. — Вот здесь. Появилась метка. Джулия наклонилась ближе. — И… вот здесь. После стимула рисунок слегка изменился. — А на болевую стимуляцию? — Тоже реагирует. — Воспроизводимо? — Да. — Сколько раз? — Три. Джулия на мгновение замолчала. Потом приказала: — Повторите. Невролог взглянул на неё. — Сейчас? — Да. Иосиф лежал совершенно неподвижно под одеялом. Аппарат ИВЛ сделал за него очередной вдох. Медсестра реанимации подошла ближе. Невролог дал указание. Применили достаточно интенсивный стимул. Джулия сначала смотрела на пациента. Ничего видимого. Потом — на ЭЭГ. Её глаза сузились. — Ещё раз. И снова фоновая активность изменилась. Джулия медленно выпрямилась. — Хорошо. Одно слово. Ничего больше, но Шими, стоявший чуть позади неё, сразу услышал разницу, потому что впервые с тех пор, как у Иосифа начались судороги, Джулия произнесла слово «хорошо» без всяких оговорок. Невролог скрестил руки на груди. — Согласен. Джулия посмотрела на него. — Насколько хорошо? Он понял вопрос. Не выглядит ли ЭЭГ обнадёживающе, а сколько именно информации они могут ответственно из него заключить. — Настолько, что я значительно меньше опасаюсь необратимых мозговых повреждений, чем утром. — Значительно меньше — ещё не значит «исключено». — Нет. — Наркоз может маскировать судороги? — Может подавлять их. Именно поэтому я хочу непрерывный мониторинг на всём протяжении любого снижения седации. — И пропофол влияет на фон. — Безусловно. — То есть мы смотрим на медикаментозно подавленный мозг. — Да. — После длительного эпилептического статуса. — Да. — Через несколько часов после гипоксемии. Невролог задумался. — Кратковременной гипоксемии, судя по карте. Во время судорог сатурация падала, но остановки сердца не было, длительной гипотензии не зафиксировано, а после обеспечения дыхательных путей не было продолжительной тяжёлой гипоксии. Джулия кивнула. Интубировала она его сама и всё же хотела услышать это от невролога. Факты звучали иначе, когда их произносил специалист, отвечающий за интерпретацию последствий. — То есть? — То есть того механизма повреждения, которого мы больше всего боимся после длительной остановки кровообращения, здесь просто не было. — Это не значит, что он избежал повреждений. — Нет. — Не говорит нам ничего о когнитивных функциях. — Нет. — Не говорит о памяти. — Нет. Короткая пауза. Потом невролог добавил: — Но, профессор, вы очень стараетесь сделать хорошую новость менее хорошей. Джулия наконец посмотрела на него. — Я стараюсь сделать её точной. — Я знаю, — Он указал на экран. — Тогда точно: это обнадёживает. Джулия ничего не сказала. — Очень обнадёживает. Это заслужило ещё один её взгляд. Невролог продолжил: — Электрографического статуса нет. Рецидива судорог за время записи пока нет. Фон симметричный и реактивный... Гемодинамика остаётся стабильной. Остановки сердца не было. Он помолчал. — Если бы утром вы спросили меня, соглашусь ли я увидеть такую запись к этому времени дня, я бы согласился не раздумывая. Плечи Джулии опустились, возможно, на полсантиметра. Для неё — почти эмоциональный срыв. — Рефлексы? — До последней корректировки седации зрачки были равными, реагировали. Корнеальные рефлексы сохранены. Кашлевой при санации — сохранён. — Рвотный? — Сохранён. — Двигательная реакция? — Пока оценить нельзя. — Почему? — Пропофол, недавние бензодиазепины, истощение после длительных судорог. Плюс рокуроний при интубации. Джулия посмотрела на часы. — Рокуроний уже должен был выйти. Что по визуализации? — КТ без особенностей. — «Без особенностей» — не неврологический диагноз. — Кровоизлияния нет. Очевидного территориального инфаркта нет. Объёмного образования нет. МРТ хотите? — В дальнейшем — возможно. Срочно — нет, если ЭЭГ останется обнадёживающей, а неврологический осмотр улучшится при снижении седации. МРТ станет полезнее, если он не проснётся так, как мы ожидаем, появится очаговая симптоматика или на ЭЭГ возникнет что-то. Пока что — без ненужного туризма. Невролог слабо улыбнулся. — Согласен. Джулия повернулась к Иосифу. Впервые с утра она позволила себе посмотреть именно на человека, а не на аппаратуру вокруг него. Сорок четыре года. Неделю назад он, по всей видимости, решил стать здоровее. Бросил курить. Начал ходить пешком. Изменил питание. Перестал принимать таблетки, не понимая, что его организм давно научился от них зависеть. Совершенно разумный набор решений, который едва его не убил. Она подошла к изголовью и всё равно взяла его за руку. Тёплая... Хорошее кровообращение. Она слегка надавила ногтем на ногтевое ложе и проследила, как быстро возвращается цвет. Потом посмотрела на лицо. Зрачки.Синхронизацию с аппаратом ИВЛ. Ничего драматичного..Ничего чудесного. — Лактат? Шими ответил сразу: — Снизился до одного и восьми, профессор. — Креатинин? — Норма. — Диурез? Ответила медсестра реанимации: — Чуть больше миллилитра на килограмм в час. Джулия кивнула. — Температура? — Тридцать семь и шесть. — Электролиты? — Калий скорректирован. Магний — два и один. Натрий в норме. — Держите магний в нормальном диапазоне. Я не хочу, чтобы он заработал ещё один приступ. — Принято. Джулия должна была безопасно разбудить пациента: откроются ли глаза, узнают ли они жену. Будет ли двигать всеми четырьмя конечностями. Поймёт ли, где находится. Вспомнит ли своё имя. Всё остальное пока было только прогнозом. Джулия посмотрела сквозь стеклянную стену. Лия сидела снаружи, сжимая обеими руками бумажный стаканчик и не отрывая взгляда от мужа. Выражение лица Джулии изменилось. — Я могу сказать его жене что-нибудь лучше, чем «мы не знаем»? Невролог тщательно обдумал ответ. — Да. — Насколько? — Можно сказать, что у нас есть несколько положительных признаков. Что в данный момент мы не видим продолжающихся судорог на ЭЭГ. — А завтра? — Спросите меня завтра, профессор. — Хороший ответ. Она повернулась. — Доктор Меерсон. — Да, профессор? — За мной. Она продолжила идти. Шими догнал её. Они пересекли короткий коридор в сторону Лии. Несколько шагов оба молчали. Потом Шими тихо сказал: — Профессор? — Да? — Это хорошо. Джулия продолжала идти: — Это обнадёживает. — Я сказал не это. — Я слышала, что ты сказал. Шими покосился на неё. Она посмотрела в ответ.Он мудро решил не развивать тему. Лия поднялась сразу, как только увидела их. — Что случилось? Джулия остановилась перед ней. — Ничего плохого. Лия неверяще посмотрела на неё, потому что за весь день никто ещё не произнёс ей этих слов. Джулия указала на стул. — Можете сесть. — Я не хочу сидеть. — Хорошо. Джулия тоже осталась стоять. Шими чуть отступил в сторону. Лия отчаянно вглядывалась в её лицо. — Исследование? — ЭЭГ сейчас в процессе. — И?.. Джулия подбирала каждое слово. — На данный момент мы не видим судорог. Лия открыла рот, но не смогла ничего сказать. Джулия продолжила прежде, чем надежда успела опередить дальше медицины. — Он находится под глубоким наркозом. Это важно. Он ограничивает то, что мы можем оценить, и сам влияет на ЭЭГ. Лия быстро закивала. — Но это хорошо? — Да. Впервые это слово прозвучало без колебаний. — Да. Это хорошо. Лицо Лии исказилось. Джулия успела перехватить её за оба предплечье прежде, чем та буквально сложилась пополам от рыданий. — Электрическая активность, которую мы видим, достаточно организована, чтобы реагировать на стимуляцию. Зрачки реагируют. Несколько базовых неврологических рефлексов сохранены. КТ не показала кровоизлияния или крупного инсульта. — Он проснётся? Вот он. Вопрос, которого Джулия ждала. И тот, отвечая на который, не собиралась лгать. — Я пока не знаю. Надежда на лице Лии дрогнула. Джулия не убрала руку с её предплечья. — Но сейчас я знаю больше, чем знала утром. Пауза. — И то, что я знаю сейчас, лучше. Лия смотрела на неё. — Насколько лучше? — Настолько, что я осторожно оптимистична. Шими посмотрел на Джулию. Осторожно оптимистична. Из уст Джулии Джейкобсон это почти граничило с ликованием. Лия закрыла рот ладонью. Слёзы снова появились мгновенно. Джулия позволила ей плакать. Она налила холодной воды в стакан и протянула его женщине. — Послушайте меня, —Лия посмотрела на неё. — Мы не станем быстро будить его только потому, что нам хочется скорее получить ответ. Дрожащий кивок. — У него были длительные судороги. Мозгу сейчас нужна защита. Синдром отмены нужно взять под контроль. Мы будем наблюдать ЭЭГ. Стабилизируем лекарственную схему. Когда мы с неврологами решим, что это безопасно, начнём медленно снижать седацию. — А потом? — Потом попросим его вернуться к нам. Лия заплакала сильнее. Пальцы Джулии чуть крепче сжали её руку. — И посмотрим, что он сможет. — ....Когда?... — Не раньше, чем будем готовы. Лия несколько раз кивнула. — Хорошо. Джулия подождала, пока та снова не посмотрит на неё. — И ещё одно. — Что? — Операция на сердце больше не является нашим главным приоритетом. Лицо Лии напряглось. — Его клапан… — Всё ещё требует замены. — Тогда… — И я намерена её сделать. Эта фраза остановила её. Джулия спокойно продолжила: — Но не завтра. И не на следующей неделе только потому, что так было написано в календаре. Сначала я хочу, чтобы его мозг был в безопасности. Потом хочу, чтобы он проснулся. Потом — чтобы, если возможно, дышал без аппарата ИВЛ. Потом — двигался. Ел. Ходил. Возвращал силы. Она посмотрела через стекло на Иосифа. — После этого кардиология получит его обратно. В её голосе появилось что-то почти жёсткое. — И когда он попадёт в мою операционную, я хочу, чтобы у него было достаточно сил из неё выйти. Лия закрыла глаза. Впервые с момента прибытия в «Сильверман» она кивнула без отчаяния. — Хорошо. Джулия отпустила её руку. — Можете посидеть с ним. — Даже если он спит? — Особенно если он спит. — Он может меня слышать? — Мы не знаем. Джулия посмотрела в сторону палаты. — Но вы ничего не теряете, если будете считать, что может. Лия вытерла лицо. — Что мне ему говорить? Выражение Джулии смягчилось. — Что-нибудь обычное. Лия моргнула. — Обычное? — Да. Не надо шесть часов подряд прощаться с человеком, которого никто не объявлял потерянным. Слёзы на секунду остановились от неожиданности. — Скажите, что дети вас достали. Скажите, что кто-то забыл покормить кота. Скажите, что вы злитесь на него из-за таблеток. Расскажите, что будете есть на ужин. Из груди Лии вырвался крошечный надломленный смешок. — У нас нет кота. Джулия серьёзно кивнула. — Тогда про кота не говорите. Шими опустил голову. Лия действительно рассмеялась. Джулия открыла перед ней дверь реанимации. — Идите. Лия вошла. Джулия осталась снаружи. Через стекло они наблюдали, как она подошла к кровати, взяла Иосифа за руку и села рядом. Несколько секунд Шими молчал. Потом сказал: — Вы заставили её рассмеяться. Джулия посмотрела на него. — Ей это было нужно. — Вам тоже. Пауза. Джулия очень медленно повернула к нему голову. Шими немедленно пересмотрел разумность собственного выбора профессии. — Да, профессор. Она снова посмотрела сквозь стекло. ЭЭГ продолжала выводить свои тихие линии. Иосиф оставался неподвижным. Всё ещё на ИВЛ. Всё ещё в критическом состоянии. Всё ещё очень далеко от операционной. Но он... не умирал.

***

К тому времени, когда Эйтан закончил приём, Центр раннего развития погрузился в то особенное послеполуденное состояние, когда в зале ожидания становилось тише, а работы каким-то образом — больше. Под одним из стульев валялся брошенный пластиковый динозавр. На стойке регистратуры кто-то оставил полстакана яблочного сока. Из-за закрытой двери кабинета логопеда доносилось терпеливое повторение одного и того же двусложного слова, кажется, уже в двадцатый раз, а следом — радостный отказ ребёнка произнести хоть что-нибудь, хотя бы отдалённо на него похожее. Эйтан закрыл за собой дверь кабинета. Несколько секунд он просто стоял на месте. Консилиум с Ор закончился почти два часа назад. Папки после него всё ещё лежали на одной стороне стола аккуратной, постепенно внушавшей всё больше оптимизма стопкой, означавшей: готово. На другой стороне лежала стопка куда менее обнадёживающая: направления, отчёты из детских садов, оценки развития, ожидавшие подписей, два запроса из педиатрии, один — из кабинета наблюдения после ОИТН, и письмо от администрации с пометкой СРОЧНО, что, по опыту Эйтана, могло означать либо нечто действительно срочное, либо бланк, о котором кто-то забыл три недели назад. Он проигнорировал письмо и открыл следующую карту. Впервые за весь день никто ничего от него не хотел. Тишина казалась почти подозрительной. Эйтан откинулся на спинку кресла, провёл обеими ладонями по лицу и посмотрел на закрытую дверь кабинета. Совсем недавно здесь стояла Ор. Я скучал по тебе каждый день. Эйтан закрыл глаза. — Нет. Снова открыл. Работа. Определённо работа. Сосредоточиться. Он годами учился раскладывать всё по отдельным полочкам сознания. Педиатрия научила этому едва ли не раньше всего остального: в одной палате могла сидеть обезумевшая от страха мать, которой объясняли, что её новорождённому нужна интенсивная терапия, а этажом выше пятилетний ребёнок кричал так, словно рухнула цивилизация, потому что у него забрали зелёный карандаш. Ни одна из этих реальностей не становилась менее важной из-за существования другой. Эйтан взял ручку. Зазвонил телефон. Внутренняя линия. — Джейкобсон. — Доктор Джейкобсон? — Да. — Это Яэль, педиатрия D. Его поза изменилась ещё до того, как она успела сказать что-нибудь ещё. Педиатрия D... ардиологический профиль. — Что случилось? — Ничего срочного. Полезная информация. Эйтан немного откинулся назад. — Я слушаю. — Доктор Шахар спрашивает, вы ещё в больнице? — Да. — Он просит вас подняться. Эйтан посмотрел на часы. — Зачем? Мельчайшая заминка. — Консультация по развитию. Это заставило его посмотреть на телефон. — Детская кардиология хочет консультацию по развитию прямо сейчас? — Да. — Возраст? — Три года и два месяца. — Причина? — Подозрение на глобальную задержку развития. Само по себе это совершенно не объясняло срочности. Эйтан потянулся за чистым листом. — Имя? — Офэк Шараби.* Он записал. — Срок беременности? — Тридцать одна неделя плюс четыре дня. Не экстремальная недоношенность, но достаточная, чтобы иметь значение. — Вес при рождении? — Один килограмм пятьсот восемьдесят граммов. Эйтан записал. — Серьёзные неонатальные осложнения? — Только после рождения диагностировали сердечную недостаточность. При беременности патологий выявлено не было. Ручка остановилась. — Врождённый порок? — Да. — Какой? — ALCAPA. Брови Эйтана приподнялись. Это меняло всё. Аномальное отхождение левой коронарной артерии от лёгочной артерии. Редкое и опасное, вполне возможно, что пренатально его не обнаружили. Сразу после рождения, пока лёгочное сосудистое сопротивление и давление в лёгочной артерии оставались относительно высокими, порок мог не заявить о себе в полную силу. Но по мере того, как в следующие недели давление падало, кровоснабжение через аномально отходящую левую коронарную артерию могло становиться катастрофически недостаточным. Ишемическая болезнь миокарда. Дисфункция левого желудочка. Митральная регургитация. Сердечная недостаточность. У большинства младенцев симптомы появлялись позже. Иногда — катастрофически, но у недоношенного ребёнка с дыхательными проблемами, трудностями кормления, плохой прибавкой веса и уже осложнённым течением в ОИТН картина могла оказаться куда менее очевидной. — Когда обнаружили? — В пять недель. Эйтан нахмурился. — А оперировали? — В шесть. — Реимплантация коронарной артерии? — Да. — Тогда почему он в кардиологии в три года? Тишина на другом конце линии изменилась. Эйтан услышал это сразу. — Яэль?.. — Он на берлинском сердце. Эйтан перестал писать. Несколько секунд он вообще ничего не говорил. Потом выпрямился. — Берлин EXCOR? — Да. — Сколько времени? — Тридцать семь дней. Лист перед ним внезапно показался слишком маленьким. — В листе ожидания на трансплантацию? — Да. Высокий приоритет. — Группа крови? — Первая положительная. Разумеется. Распространённая группа крови вовсе не делала поиск подходящего донорского сердца простым, а в три года совместимость по размеру сужала возможности безжалостно. — Что произошло? — Прогрессирующая ишемическая кардиомиопатия. За последний год функция желудочка ухудшалась. Несколько госпитализаций. Шесть недель назад поступил с острой сердечной недостаточностью. Максимальная медикаментозная терапия не помогла. Сначала перевели на ЭКМО, потом — подключили к берлинскому сердцу. Ручка Эйтана снова пришла в движение. — Неврологические события? Ещё одна пауза. Вот оно... Вот зачем его позвали. — Один предполагаемый эпизод на двенадцатый день после имплантации аппаратуры. МРТ показала небольшие мультифокальные ишемические очаги. Крупного территориального инфаркта нет. — Судороги? — Не зафиксированы. — Внутричерепное кровоизлияние? — Нет. — Текущий неврологический статус? — Отчасти поэтому доктор Шахар и хочет, чтобы вы пришли. Эйтан снова посмотрел на часы. Технически его дневной приём заканчивался через двадцать минут. Ройи уже не на смене. Отец где-то в Городе. Значит, кто-нибудь из них заберёт Арбэль из яслей. — Я поднимусь. — Спасибо. — Пришлите мне полный акушерский и неонатальный анамнез, все пренатальные обследования, архив, все кардиологические госпитализации, текущую карту, записи неврологии, физиотерапии, эрготерапии, логопедии, оценки кормления и заключения по гастро. — Всё? — Всё. Срочно. Маленькая пауза. — У него… огромная карта. Эйтан посмотрел на имя, которое написал. Три года... Огромная карта. Так не должно было быть... — И, Яэль? — Да? — Не говорите родителям, что я иду решать, «есть у него задержка развития или нет» Она замолчала, а потом ответила: — Как скажете, доктор Джейкобсон. Эйтан положил трубку. Наверное, секунд пять он просто сидел, потом на экране начали появляться первые документы. Офэк Шараби. Три года, два месяца. Рождён на сроке 31+4. Вес при рождении — 1,58 килограмма. ALCAPA диагностирована в пять недель. Хирургическая реимплантация — в шесть. Тяжёлая ранняя дисфункция левого желудочка. Остаточная митральная регургитация. Частичное восстановление... Потом резкое ухудшение. Эйтан прокручивал дальше. Неонатальная МРТ. Выписка из ОИТН. Кардиологическое наблюдение. Центр развития. Девять месяцев скорректированного возраста. Четырнадцать месяцев. Двадцать один... Пропущенный визит. Двадцать четыре. Госпитализирован. Двадцать семь. Оценка не завершена из-за утомляемости. Тридцать месяцев. Снова госпитализация. Он перестал прокручивать. Это был не ребёнок, который просто не развивался согласно графику — это был ребёнок, чьё развитие снова и снова прерывалось необходимостью оставаться в живых. Эйтан открыл последнюю запись из Центра развития. Потом протокол имплантации берлинского сердца. Выражение его лица изменилось. Этому ребёнку не требовалась только короткая проверка. Речь шла ещё и о контексте пересадки сердца. Он поставил случаю пометку СРОЧНО. Потом переслал материалы по внутренней почте. Кому: профессор Дж. Джейкобсон Тема: СРОЧНО — Офэк Шараби, 3 г. 2 мес., Берлин EXCOR, в листе ожидания на полную кардио-пересадку, требуется повторная оценка развития. Он приложил последнюю кардиологическую выписку и отчёт МРТ. Записи по развитию. Сводку текущей госпитализации. На секунду его палец завис над кнопкой «Отправить». Это была и территория Джулии.Сердечная недостаточность. Круглосуточная механическая поддержка кровообращения. Трансплантация. И — если Офэк приближался к трансплантационному окну, Джулии нужно было знать не только, что происходило с его сердцем — ей нужно было знать, какого именно ребёнка они пытаются провести через всё это. Эйтан нажал «Отправить». Потом поднялся, надел белый халат и взял планшет. Это больше не было исключительно педиатрическим делом.

***

К тому времени, когда Джулия вернулась в свой кабинет, день наконец — наконец — начал успокаиваться. Впервые за много часов никто не стоял у неё в дверях и не звал по имени. Ни у кого не развился эпилептический статус. Джулия отнеслась к тишине с подозрением. Она села за стол. Белый халат отправился на спинку кресла. Она повела одним плечом, открыла ноутбук и посмотрела на входящие письма. Сорок три непрочитанных сообщения. — Чудесно. Она начала сверху. Администрация хотела подтверждения распределения операционных на следующий месяц. Отвечено. Министерство запрашивало обновлённый прогноз работы Кардиологического корпуса после переноса двух плановых операций. Отвечено. Отдел управления рисками требовал документацию по сверке лекарств Иосифа и расхождению между данными больничной карты и анамнезом, который впоследствии удалось получить от его жены. Рот Джулии сжался в тонкую линию. На это письмо она ответила особенно тщательно. Отдел закупок ждал согласования заказа на перфузионное оборудование. Одобрено. Один из заведующих просил разрешения поехать на конференцию. Одобрено — при условии, что будет организовано замещение. Следующее сообщение. Двадцать восемь. Двадцать один. Семнадцать. Кто-то из администрации прислал ей письмо на четыре абзаца с вопросом, который можно было сформулировать семью словами. Джулия ответила тремя. Девять. Шесть. Она откинулась на спинку кресла и потянулась к стакану воды рядом с клавиатурой. Пять. Её взгляд переместился к следующему отправителю. Доктор Э. Джейкобсон — зав. Центрраннего развития. Рука Джулии замерла. Эйтан не относился к тем врачам, которые легко эскалируют случай до руководителя Кардиологического и Неотложного корпусов. Джулия поставила стакан и открыла письмо. СРОЧНО — Офэк Шараби, 3 г. 2 мес., Берлин EXCOR, в листе ожидания на пересадку, требуется повторная оценка развития. Она прочитала текст один раз. Потом ещё раз — медленнее. Тридцать одна неделя плюс четыре дня. ALCAPA. Частичное восстановление. Прогрессирующая ишемическая кардиомиопатия. ЭКМО. Берлин EXCOR, тридцать седьмой день. Высокий приоритет в листе ожидания на трансплантацию. Динамика развития охарактеризована неполно. Последний абзац Эйтана был характерно сдержанным. Никакой попытки подсказать ей, к какому выводу прийти. Он просто обозначил точку пересечения всех проблем. Джулия первым открыла кардиологическое резюме. Открыла последнюю эхокардиографию. Выражение её лица изменилось. Механическая поддержка делала то, чего собственное сердце трёхлеьнего ребёнка больше не могло надёжно выполнять. Она пошла назад по исследованиям. Три месяца назад. Шесть месяцев. Год. Ухудшение складывалось перед ней в обратной последовательности. Джулия выдохнула. В кабинете внезапно стало холодно. Она провела ладонью по предплечью и посмотрела на панель кондиционера. Семнадцать градусов. Джулия поднялась, пересекла кабинет и нажала на регулятор. Система тихо зашумела, перестраиваясь. Она вернулась к столу. Снова посмотрела на МРТ Офэка. Потом на дату рождения. Три года. Два месяца. Джулия взяла телефон. — Меерсон. — Профессор? — Зайди ко мне. Сейчас. Она отключилась. Шими пришёл через четыре минуты. Один стук. — Войдите. Он вошёл с планшетом в руке, остановился сразу за дверью и мгновенно увидел, что было открыто на мониторе Джулии. Детская МРТ. Его взгляд переместился на неё. Джулия указала на экран. — Закрой дверь. Он закрыл. — Подойди. Шими подошёл к столу. Джулия слегка отодвинулась, освобождая ему обзор. — Три года, два месяца. Родился на сроке тридцать одна плюс четыре. ALCAPA диагностирована в пять недель, реимплантация коронарной артерии — в шесть. Прогрессирующая ишемическая кардиомиопатия. Несколько декомпенсаций. ЭКМО шесть недель назад. Тридцать семь дней назад переведён на берлинское сердце. Сейчас в листе ожидания на трансплантацию. Выражение лица Шими уже изменилось. Джулия продолжила: — Предполагаемый эмболический эпизод на двенадцатый день после подключения к Берлин EXCOR. Судорог не зафиксировано. Крупного внутричерепного кровоизлияния нет. Она нажала клавишу. Появилась следующая серия изображений — Смотри. Шими посмотрел. Джулия молчала. Он придвинулся ближе. Нейровизуализацию он знал достаточно хорошо, чтобы понимать, что видит. Выдохнул через нос. — Ему всего три года... — Да. Несколько секунд в кабинете слышался только тихий гул компьютера. — Перечисли проблемы, — сказала Джулия неожиданно. Шими посмотрел на неё. — Все? — Начинай. Он снова повернулся к экрану. — Терминальная ишемическая болезнь после коррекции ALCAPA. Джулия молчала. — Тяжёлая сердечная дисфункция, требующая длительной механической поддержки кровообращения. — Да. — Тридцать седьмой день на берлинском сердце, то есть сохраняющийся риск кровотечений. — Продолжай. — Перенесённая ЭКМО. — Зависимость от пересадки. — Это очевидно. — Небольшие мультифокальные ишемические очаги мозга, вероятно эмболические. Джулия перебила: — Не обязательно все от одного события. Шими остановился и кивнул. — Понял, профессор. Клинически распознанный эпизод может быть просто единственным, о котором мы знаем. — Именно. Он продолжил: — Задержка развития, существовавшая ещё до текущей госпитализации. — Плохо охарактеризованная задержка развития. Лицо Джулии оставалось непроницаемым. Она поправила Шими всего дважды. Наконец Шими спросил: — Как он клинически? — В сознании. Контактный. Весёлый. Шими повернулся к ней. — Это хорошо. — Да. Ответ прозвучал слишком быстро. Почти как защитная реакция. Шими заметил. Джулия открыла предварительную запись Эйтана. Понимание речи, похоже, лучше собственной речи. Улыбчивый. Не испытывает боли или стресса. Социальная взаимность сохранена. Функциональная игра. Решение задач. Есть некоторая левосторонняя асимметрия мелкой моторики. Предварительная оценка: задержка развития примерно 6-9 месяцев. Предварительный прогноз: скомпенсируется при условии физиологической возможности. Где-то в педиатрии D продолжало работать берлинское сердце в чемодане на колёсиках у стола, где трёхлетний малыш, жизнь которого оно поддерживало, рисовал пожарную машину. Оно не могло работать бесконечно. Ничто механическое внутри трёхлетнего ребёнка не остаётся беспроблемным бесконечно. Шими снова изучил кардиологическое резюме. — Профессор, можно спросить? — Можно. — По какому протоколу вы идёте? Джулия молчала. Шими ждал. Он слишком хорошо её знал, чтобы предлагать вариант самому. Наконец Джулия откинулась на спинку кресла. — Пока у меня нет протокола для этого случая. — Не смотрите так встревоженно, доктор Меерсон. — Я не встревожен. — Встревожен. — Немного. — Разумно. Она слегка повернула монитор к себе. — Сейчас у меня есть только прогноз. По самой оптимистической оценке его нынешней динамики, при условии отсутствия серьёзных осложнений устройства, значимой инфекции, или кровоизлияния…, — Она остановилась. Слишком много условий. Они оба это знали. — …у нас, возможно, есть ещё девять — восемнадцать недель, в течение которых я буду относительно спокойно рассчитывать на берлинское сердце. Выражение лица Шими изменилось. Джулия продолжила: — Возможно, дольше. А если устройство подведёт раньше, чем появится донор… Она посмотрела на него. — ЭКМО. Челюсть Шими напряглась. — На сколько? Джулия снова посмотрела на дату рождения ребёнка. — Возможно, ещё месяц, если нам невероятно повезёт. Никто из них не сделал вид, будто это план. ЭКМО после отказа долговременной механической поддержки лишь покупала время по чудовищной цене введения в кому трёхлетнего ребёнка, который уже этот этап может уже не пережить. Шими посмотрел на Джулию. Она стала совершенно неподвижной. Тот, кто плохо её знал, мог бы принять это за отстранённость. Шими знал лучше. Он видел, как она оперирует. Видел, как руководит этажами во время массовых поступлений. Видел, как говорит семьям, что их любимый человек умер. Видел, как разбирает невозможные проблемы на анатомию, физиологию, логистику и время. Так Джулия реагировала, когда что-то задевало её слишком глубоко. Горе исчезало в структуре. Шими снова посмотрел на МРТ. — Что думает доктор Джейкобсон? — Он ещё не закончил. Джулия закрыла МРТ и снова открыла кардиологическую визуализацию. — Он скажет мне, что мозг этого ребёнка способен делать сейчас и даст периодическую траекторию. Джулия замолчала. Её глаза остались на эхокардиограмме. Когда она снова заговорила, голос был тихим. — Мне нужно достать ему сердце. — Профессор… Джулия подняла глаза. Он очень хотел сказать что-то обнадёживающее, но она не терпела фраз, не подкреплённых фактами и Шими просто спросил: — Что ещё вам требуется от меня? Джулия задумалась. — Просмотри все кардиологические госпитализации за последние двенадцать месяцев. Мне нужна сама визуализация, не выписки. Отследи функцию лёгочной артерии, динамику почечных и печёночных показателей. Потом весь журнал берлинского сердца с момента имплантации. — Контроль тромбов? — Всё. — Журнал сигналов тревоги устройства? — Каждый. Он взял планшет и остановился у двери остановился. — Профессор? — Да? — Он... весёлый. И игривый. Взгляд Джулии вернулся к МРТ. — Я знаю. Ему три года... И он умирает. Шими замялся, потом просто кивнул. И всё. Он вышел. Дверь тихо закрылась за ним. Джулия осталась одна. Несколько секунд ничего не делала. В кабинете теперь было теплее. Двадцать три градуса. Она снова открыла карту Офэка. Трицать семь дней на берлинском сердце... Джулия смотрела на цифры до тех пор, пока они не перестали быть цифрами. Потом вывела на второй монитор трансплантационную панель. — Группа крови. — Масса тела. — Приоритет. — Параметры совместимости. Текущий донорский статус — ничего. Разумеется, ничего. Офэку не нужна была её боль. Ему нужно было, чтобы она стала неудобной, для того, чтобы он выжил. А быть неудобной Джулия Джейкобсон умела исключительно хорошо.