Огромная страдающая тварь

Боже, я ненавижу Рождество, не люблю бамберснутлы, не выношу динкерволы, ненавижу снубельмоперы. Ты понял меня?

Доктор Кокс, «Клиника»

Неделя до Рождества       Драко Малфой ненавидел Рождество. Он терпеть не мог пудинг, гимны, запах можжевельника и впадал в натуральное бешенство при виде сраных хлопушек. Он не просто не любил этот праздник, он его презирал.       Почему? Очень просто: Драко Малфой ненавидел весь мир в целом. И мир этот, надо отдать ему должное, с готовностью отвечал взаимностью. Всем в магической Британии было известно, что Драко помилованный преступник (исключительно благодаря неожиданной протекции святого Поттера — и, разумеется, совершенно зря). Все знали, что он вернулся на восьмой курс по принуждению (технически ему даже предоставили иллюзию выбора: либо Хогвартс, либо ограничение магии).       Половина студентов Хогвартса смотрела на него как на отброса, вторая испуганно шарахалась и отводила глаза. И те и другие предпочитали держаться подальше. Исключением стала лишь странная группа восьмикурсников, размещенная в Хогвартском бермудском треугольнике — свежеотреставрированном крыле на третьем этаже. За четыре месяца этот коридор превратился в травмированное и крайне обособленное микрогосударство со своими странными ритуалами и негласными правилами. Члены Ордена и бывшие Пожиратели. Кучка чумных вчерашних подростков, слишком старых для Хогвартса и слишком опытных, чтобы не иметь сертификата ЖАБА. Слишком уставших, чтобы ненавидеть друг друга, как любил повторять Забини.       Так или иначе, Драко почти свыкся с тем, что люди презирают его. Человек привыкает ко всему. Но в тот декабрьский день, за неделю до Рождества, над ним потешались даже зачарованные лестницы Хогвартса. Каждый раз, когда ему уже казалось, что чертова каменная глыба направляется наконец к нужной двери, в самый последний момент она с ехидным скрипом разворачивалась, чтобы рвануть в противоположную сторону.       Драко пришлось целых полчаса просидеть на холодных ступеньках, пока замок все-таки не сжалился над ним и лестница не загудела, приходя в движение, чтобы с глухим звуком остановиться возле нужной Драко двери. Проход на этаж охранял портрет вечно сонного и крайне упитанного черного кота в смешном бархатном костюмчике. Каменная стена рядом с ним была заботливо украшена самодельной табличкой, оформленной в стиле декретов Долорес Амбридж. Надпись на ней гласила:       «Приют для поцелованных дементором и прочих поврежденных душ. Жизнерадостным вход воспрещен».       Страж на картине спал сном мертвеца. Как Драко ни пытался привлечь к себе внимание — а он громко прочищал горло и возмущенно цыкал, — кот даже не думал просыпаться. Драко готов был уже закричать, когда засранец как ни в чем не бывало разлепил один глаз, лениво зевнул и спросил, даже не глядя на него:       — Пар-р-роль?       — Дух Рождества. Мертвый дух Рождества, — уточнил Драко мрачно.       — Еще одна бездар-р-рная шутка — останешься спать на лестнице, — едко промурчал кот, демонстративно рассматривая свои коготки.       — Дух Рождества… — обреченно пробормотал Драко.       Черная тварь мотнула головой, и дверь со скрипом открылась. Драко мгновенно ослеп.       Коридор, некогда пустой и зловещий, теперь горел. Стены и потолок были покрыты сверкающими огоньками, серебряными звездами и кольчугой из мерцающей мишуры и блесток. В воздухе пахло хвоей, корицей и легкой паникой.       В голову Драко сразу пришли предостережения Дамблдора об этом месте. Еще на первом курсе в своей приветственной речи он сказал, что правая часть коридора на третьем этаже закрыта для всех, кто не хочет умереть мучительной смертью. Старик был совершенно прав, сейчас здесь определенно можно было погибнуть от удушения мишурой.       В эпицентре этого искрящегося сумасшествия порхал неутомимый Блейз Забини.       — Лавгуд, левее! Нет, теперь правее! Салазар, это уже потолок, забудь! — командовал он, и глаза его горели фанатичным блеском рождественской феи, получившей слишком много власти.       Луна Лавгуд, немного напоминавшая парящее в воздухе привидение, увлеченно закрепляла под потолком сияющие фигурки каких-то несуществующих тварей, напоминавших странную помесь лобстера и мартышки.       — Они приносят удачу, — поясняла она какому-то невидимому собеседнику. — И отгоняют нарглов.       Однокурсники давно привыкли к тому, что Лавгуд постоянно разговаривает с кем-то, кого на самом деле нет. Однажды Уизли прямо спросила ее: «С кем ты говоришь?». Та спокойно ответила: «С воспоминанием. Оно вежливое и не перебивает». Панси резюмировала: «Пусть болтает. Будет хуже, если замолчит».       Где-то в глубине души Драко допускал, что с Лавгуд на самом деле все нормально. Может быть, наоборот, все дело в них? В их невозможности увидеть?       В конце коридора появилась огромная пушистая ель. Похожий на индюка, Эрни Макмиллан, весь красный от напряжения, пытался заклинанием придать правильную форму огромному красному банту на ее верхушке. Бант решительно отказывался подчиниться, и это было очень плохо.       Макмиллан был ходячей бомбардой отложенного действия. Все на этаже это знали, и все старались лишний раз его не беспокоить. В любой момент Эрни мог психануть и впасть в истерику из-за сраного бантика, шатающегося стула или неровной плитки на полу.       В другой жизни Драко бы просто посмеялся над этим бедным тупым увальнем. Но он знал, что после войны Макмиллан не выносил, когда что-то не получалось. Завязать красивый бант, наколдовать безупречные чары, спасти родителей от Беллатрисы. Лицо Эрни пылало, рука с палочкой дрожала, губы беззвучно шептали заклинание снова и снова, будто от этого зависело что-то большее, чем форма бантика на чертовой елке.       Джинни Уизли, известная хитрюга, откровенно отлынивала, слишком уж наигранно причитая, что никак не может отлепить от своих рук волшебный дождик.       Невилл Лонгботтом под пристальным контролем коршуном вившейся над ним Панси Паркинсон украшал оконные проемы композициями из можжевельника. Поймав испуганный взгляд Драко, он прошептал ему одними губами:       — Беги, чувак.       За это Лонгботтом был немедленно наказан обжигающим подзатыльником от бдительной Панси.       — Он здесь, Блейз! — звонко произнесла предательница, даже не взглянув на Драко.       Драко застыл на пороге, молясь, чтобы пол разверзся и поглотил его без остатка. Но Блейз уже заметил его.       — Малфой! Идеально! Мы как раз иссякли на мрачные, но эстетичные идеи. Твоя очередь.       — Моя очередь упасть замертво от всей этой вакханалии? — скривив лицо, процедил он и осмотрительно попятился назад.       — Драко, сладкий. Оглянись вокруг. Если умирать, то только так — от ослепительных рождественских огней и принудительного веселья. Это уже не остановить. Так что можешь расслабиться и получить удовольствие, — проворковал Забини и сунул ему в руки деревянный брусок. — Каждый делает одно украшение. Никаких «но». Это для общего блага. Для возрождения духа. — Он слегка понизил голос. — И да, дорогие возьмикурсники, проявите фантазию, давайте без змей и львов. Напоминаю, что, согласно директиве Макгонагалл, коридор третьего этажа — территория без разделения на факультеты. Мы все в одной лодке. И эта лодка будет праздничной.       Блейз довольно улыбнулся и широким жестом обвел пространство, утопающее в клее и блестках. Глядя на маниакальный блеск в его глазах, Лонгботтом мученически вздохнул. Уизли фыркнула, но прозвучало это как-то смиренно. А Лавгуд серьезно кивнула, будто в словах Блейза был заложен глубокий смысл.       И, может, смысл действительно был, ведь из всего этого сияющего, дурацкого мусора Блейз Забини построил себе непробиваемую броню.       Больше шума, друзья! Больше света!       Блейз панически, до трясучки боялся тишины. В ней он слышал эхо собственных одиноких шагов по мраморным полам лондонских апартаментов. В ней видел, как пыль оседает на рояле, к которому больше никто не притронется. Тишина напоминала ему о том, как оглушительно молчала опустевшая после гибели Тео квартира.       Но, как известно, худа без добра не бывает. Его одержимая война с тишиной нашла неожиданный отклик в лице Симуса Финнигана. Тот ненавидел тишину по-своему, для него это была не поедающая тебя пустота, а взведенная пружина, которая вот-вот сорвется. Его инстинкты требовали взорвать молчание, пока оно не взорвалось само. Именно поэтому Финниган неосознанно и сознательно создавал всякие взрывные штуки: хлопушки, зажигательные коктейли, дымовые шашки под видом ароматических свечей и просто бомбы. До украшательства коридора Финнигана по очевидным причинам не допустили. Никто не захотел, чтобы их убежище спалили дотла.       Драко посмотрел на деревяшку в своих руках. Он отвернулся от всех, сел на подоконник в нише, до которой еще не добралась Паркинсон со своим ручным эльфом Лонгботтомом, и палочка в его руках запорхала над деревянным бруском сама по себе, повинуясь давно заученным движениям. В детстве они с Тео и Блейзом каждое Рождество вырезали фигурки из дерева, а потом украшали ими елку в поместье Ноттов.       Он думал о гербе на воротах мэнора. О последнем, ледяном рукопожатии отца перед тем, как того увели на поцелуй. О Нарциссе, насильно высланной на юг Франции. Мама наверняка ужасно злится, думал Драко. Нарцисса всегда страшно ненавидела проводить Рождество на вилле. Без снега и чертова пудинга.       Через пятнадцать минут в ладони Драко лежал дракон. Маленький, почти симметричный, с острыми крыльями и длинным хвостом. Драко искусно вырезал мордочку, но проигнорировал одну важную деталь — у дракона не было глаз. Что такое дракон без глаз? Ни угрозы, ни мощи.       Просто огромная страдающая тварь.       Он встал, намереваясь так же молча бросить свое творение в общую коробку с кривыми ангелами Макмиллана и фольгированными мартышко-лобстерами Лавгуд, чтобы оно затерялось там навеки. Но Блейз, обладавший зрением ястреба и скоростью пикси, был уже рядом.       — О! — воскликнул он, выхватывая фигурку из рук Драко до того, как тот успел опомниться. — Мрачно. Меланхолично. Минималистично. Совершенно в духе нашего общежития!       — Отдай, Забини, — глухо прорычал Драко, но тот уже размахивал деревянным драконом, как боевым знаменем.       — Внимание, коллеги! Вот оно — истинное лицо нашего Рождества! Квинтэссенция экзистенциальной тоски! Это вам не слащавые бантики и отрыжка из мишуры, — направив на дракона палочку, Блейз поставленным голосом произнес: — Вингардиум Левиоса!       Фигурка мягко вырвалась из его пальцев и поплыла по воздуху, прямо к верхушке еще голой елки. Она зависла на мгновение, а затем прилепилась к самой высокой ветке.       — Сними его или получишь по шее, — произнес Драко угрожающим тоном.       — Абсолютно невозможно, — парировал Блейз, уже отвернувшись и поправляя гирлянду на стене.       — А мне нравится. Слепой символ никому не нужного праздника. Никому, кроме, конечно же, тебя, Забини, — произнес равнодушный тихий голос.       Драко почувствовал, как кровь отливает от лица, и обернулся. Грейнджер появилась в коридоре совершенно бесшумно. Забини скривился и показал ей язык. В ответ ведьма холодно ему ухмыльнулась.       Мучительная смерть, опять промелькнул в его голове голос Альбуса Дамблдора, и на фоне Гермионы Грейнджер, задумчиво разглядывавшей его безглазого дракона, эта мысль показалась удивительно приятной.       Драко резко развернулся и в два шага скрылся за дверью своей спальни.