2.

      Я ненавижу эту мелодию. Несколько месяцев я просыпаюсь под нее каждый день, кроме воскресений. Удалось отдохнуть лишь однажды, когда я заболела каким-то гриппом, но к сожалению врачи быстро поставили меня на ноги и пришлось снова работать.       Расписание всегда одно и то же: подъем в шесть утра, одеться, почистить зубы, завтрак, затем погрузка в автобусы и на работу.       Работа у меня менялась каждый месяц, скорее всего по указанию психиатра, потому что были те, кто занимался одним и тем же постоянно. В июне я работала в бригаде укладчиков кирпичей в домах для тех, кто в очереди на настоящее жилье, то есть для чиновников, военных, врачей и семей с кучей детей. Я говорю “настоящее”, потому что мы живем в жалкой пародии на жилье. Общежитие в Кунсане построено из пластика с помощью чего-то вроде 3D-принтера. Слышны все звуки от соседей, днем душно, а ночами холодно, но обогреватели включать нельзя, так как эти пластиковые стены слишком горючие. В своей комнатушке я обвесила стены одеялами, чтобы хоть как-то утеплить и создать звукоизоляцию.       Я надела не подходящую по размеру одежду, которую выдают раз в пару месяцев и вышла из комнаты в направлении санузлов. Взглянула на соседку, которая выглядела помято и серо (наверняка также, как и я) и мы вместе заняли одну раковину чтобы умыться. Народу в общежитии много, всегда приходиться занимать одну раковину с кем-то. Мне еще повезло иметь отдельную комнату, спасибо посттравматическому расстройству за это. Моя соседка тоже жила одна, но ей дали отдельное жилье из-за оторванной когда то ступни. Нас жалеют, сирых и убогих. Но ПТСР и отсутствие ступни, а также отсутствие глаза, пальцев, зажившие ожоги и другие увечья не мешают нам работать, по мнению правительства. Соседка работает на швейном станке, чтобы не стоять и не ходить, а мне велены работы, как они сказали: “на свежем воздухе”, потому что я довольно здоровая физически, а мужских рук не хватает. Не военным же работать на стройке, верно?       В столовой я привычно наложила себе рис с соевым мясом и капусту. Кормят нас неплохо, хоть и однообразно. Я иногда от скуки осматриваю людей вокруг, думая об их прошлом до Тьмы и во Тьме. Мне кажется, у каждого из нас ПТСР, просто мне “повезло” получить высокую степень расстройства, из-за которой я ужасно сплю и вою ночами.       Моим настоящим везением стал тот факт, что я живу в общежитии, в котором женщин не заставляли “работать” на восстановление нации. В репродуктивные общежития попадали мужчины и женщины, которых одобряли врачи, я одобрения не получила. Со времен Тьмы у меня нет менструаций, а значит, как настоящая женщина я “работать” не могу.       В этом месяце я работаю на озеленении.       Раздолбанный автобус везет меня и других несчастных в другой район города. В окне я привычно рассматриваю разрушенные дома, до которых не дошло восстановление, ряды свеженьких одинаковых многоэтажек, около которых припаркованы одинаковые машины - дома военных и прочих “служащих народу”. За службу им полагается не только жилье, но и машины - невероятная роскошь. Роскошнее только доступ к магазинам, в которые таким как я, вход воспрещен. У нас все равно нет денег. Все что мы зарабатываем, идет на наше проживание - еда, вода и тонкие поливинилхлоридные стены.       Мы выгрузились из автобуса и получили инструменты. Бригадир указал нам на целую гору саженцев и пустые пространства вокруг еще не заселенных новых домов. На одном из них я работала ранее. Когда мы клали с напарницей кирпичи на одном из верхних этажей, я даже думала, может, это славное время и место, чтобы наконец закончить свою дерьмовую жизнь? Но его слова каждый раз всплывали в голове и я запрещала себе.       Сегодня жарко и душно с самого утра. Копаю я не торопясь, все равно кроме этих чертовых военных всем плевать. Вот и сегодня, целых три наблюдателя на одну бригаду. Я злобно сплюнула в яму. Ненавижу их.       В обеденный перерыв мы устроились прямо на земле, где работали, бригадир принес нам пару сумок с едой и раздал всем поровну. Я взяла свою порцию соевого мяса с рисом и яблоком и села чуть поодаль от остальных. Несколько женщин переговаривались о какой-то чуши, немногочисленные парни (конечно же изуродованные и изувеченные, других у нас нет) сидели молча, создав небольшой круг. Я не завела ни с кем дружбы, надружилась в свое время.       Подъехала большая черная машина, из которой выскочил военный, криком подозвав к себе наших наблюдателей. Я прищурилась, пытаясь рассмотреть его от скуки. Выглядел он молодо, но звезды на его погонах вроде как говорили о высокой должности. Наверняка сделал что-нибудь “геройское” во время Тьмы.       В одну секунду наши взгляды пересеклись. Мой обозленный и его отстраненный. Его пальцы не отрываясь касаются кобуры.       - Зелень, - я одними губами произнесла прозвище для таких как он. Зеленая форма и наличие “зеленых” бумажек, то есть настоящих денег, вот что их определяло.       Он отвернулся и продолжил что-то говорить своим подчиненным. Я вгрызлась в яблоко. Кислятина.              Смена закончилась к восьми вечера. Снова шумный, воняющий дизелем автобус, обратная перемотка видов за окном, слабо освещенные постройки общежития. Возникла мысль, что лезвие лопаты слишком тупое, было бы неплохо чем-нибудь его наточить, затем... снова его голос. Я потрясла головой, физически пытаясь вытряхнуть его из своей головы. Одна из женщин неодобрительно посмотрела на меня. Конечно, я же самая долбанутая в нашем общежитии, ни с кем не общаюсь, а ночами мешаю спать остальным, несмотря на отдельную комнату. К тому же стоило один раз забыться и ответить ему вслух, сидя в столовой… Он бы меня никогда не услышал, зато услышали все сидящие вокруг. Да и пошли они. Я хотя бы не сплю с увечными из-за одиночества.       Торопливый душ в с остальными уставшими от работы женщинами. Неплотный ужин в столовой с холодным светом. Здесь везде холодный свет, который отражался от белых стен и ослеплял в любое время дня. Я ненавидела его также, как утреннюю мелодию. В своей комнате я никогда не включала освещение, довольствуясь светом из небольшого окошка. Для редкого чтения хватало. Вот только все книги в нашей маленькой библиотеке уже давно прочитаны и вечера я трачу, строя диалоги с ним в своей голове. Я ведь и правда сумасшедшая.              Рябь блестит на солнце, заставляя щуриться. Я ныряю, забыв обо всем, кроме любви к проточной воде и его глаз неподалеку, сощуренных то ли от яркого солнца, то ли от улыбки.       Внезапно из его рта начинает течь кровь. Много крови. Он продолжает улыбаться, глядя на меня. Я осознаю, что вся речная вода, в которой я купаюсь, превратилась в его кровь. Я кричу до хрипа, а он лишь шепчет: “Живи за нас обоих”.              Я проснулась от собственного крика. На часах, встроенных в пластиковую стену, пять утра. Подъем через час и я решаю не засыпать обратно, боясь повторения кошмара и лежу, считая полоски, оставленные принтером на потолке. Дерьмовое жилье.              Мелодия, подъем, умывание, завтрак, автобус, инструменты, работа. Осталось отработать всего два дня и будет долгожданный выходной. Моросит мелкий дождь, но все равно душно, в июле всегда так. Увлажненная земля тяжелее сухой, вот что плохо.       Сегодня я устала быстрее, чем вчера и оперлась на черенок лопаты, вытирая пот со лба. Снова оглядываюсь и останавливаю свой взгляд на военных. К моему удивлению эта шишка снова здесь. Сегодня он из машины не выходит. Сидя на водительском месте, с опущенным козырьком от солнца, он периодически шевелит губами. Ругается? Болтает сам с собой?.. Я демонстративно плюнула в землю и продолжила копать. Какое мне дело до зелени.              На третий день работ на благоустройстве его огромная машина снова здесь. Может у нас завелись революционеры и за ними особый контроль? Хоть какое-то интересное событие в моей жизни. Вот бы кто-нибудь собрал самодельную бомбу и подорвал ее, зацепив всю эту зелень и меня заодно. Тогда я не буду виновата перед ним.       Я так замечталась, в красках представляя эту сцену, что очнулась только от крика бригадира.       - Сто вторая, подойди сюда!       Я со вздохом воткнула лопату в землю и медленным шагом подошла к нему. Бригадиров я тоже недолюбливаю, вечно подворовывали себе еду, которая предназначалась для нас и никогда не работали вместе с нами.       - Чего тебе?       - Подойди к господину Киму, - он указал рукой в сторону той самой тачки.       Господин Ким. Мужчина ненамного старше меня, а уже чертов господин. Зачем вообще я понадобилась этой шишке? Он думает я революционерка? Идиоты. Чего я ожидала от зелени...       Нехотя переставляя ноги, я поплелась к машине. Господин Ким небрежным жестом показал залезть в машину со стороны пассажирской двери. Я спиной чувствую, как наша бригада сверлит меня взглядами.       Честно говоря, я краем уха слышала про разные истории. Иногда военные пользуются своим положением и выбирают себе “развлечение”. Вот только этого не происходит в чернорабочих бригадах типа нашей. Обычно выбирают из так называемых “творческих” групп, симпатичных и не увечных девушек, которые ездят с концертами по всей стране, поддерживая как работающих, так и привилегированных типа военных, чиновников (коими по сути являлись военные, переодетые в черные костюмы вместо зеленой формы) и врачей (для них у меня тоже были свои причины для ненависти).       Я села на пассажирское сиденье с прямой спиной, не глядя на него. Сильно пахнет парфюмом, его пальцы барабанят по кожаной оплетке руля.       - Как твое имя?       - Я не революционерка.       Мы заговорили одновременно и он уставился на меня, я видела это боковым зрением.       - Я знаю, что ты не революционерка.       - Тогда ты и имя мое знаешь.       Господин Ким хмыкнул.       - Верно.       Пока длилась пауза, я одними глазами осматривала внутренности машины. Увидев тонкую цепочку с крестиком на зеркале заднего вида, я приподняла бровь, но ничего не сказала.       - Вообще-то, я хочу тебе кое-что предложить, - его длинные пальцы продолжают барабанить по рулю в каком-то ломаном ритме. - Я буду забирать тебя каждый вечер субботы и возвращать вечером в воскресенье. Сама понимаешь зачем.       - Я так похожа на шлюху?       Глубокий вздох, пальцы прекратили стучать по рулю.       - Это не за бесплатно.       Мне захотелось рассмеяться ему в лицо, но наглеть не стоило, а то еще решит отомстить и прикажет руководству общежития забрать мою одиночную комнату, единственную привилегию, которой я владела.       - Не за бесплатно и есть проституция.       - Таков мир. Но ты еще не выслушала, что я могу предложить.       Я закусила щеку изнутри. Знаю я, что они могут предложить. Шмотки, продукты, сигареты, одна ночь в неделю в настоящем доме… все это жалкие подачки.       - Мне неинтерес…       Он перебил меня на полуслове:       - Настоящие деньги, доступ к магазинам. И информация.       Во рту возник вкус крови, кажется я прикусила щеку слишком сильно. Дурная привычка.       - К черту твою информацию, я и так знаю, что они все мертвы.       - Не все, Аэми. Я проверял сведения о твоих родственниках. И покажу тебе, если согласишься. Я найду информацию о любом человеке, чье имя ты назовешь.       Сердце болезненно сжалось. Эта мразь играла на моих чувствах так виртуозно и для чего? Чтобы иметь меня раз в неделю? Он идиот.       - Почему я, господин Ким?       - Какая разница?       Его спокойный и уверенный тон раздражает. Я не хочу чувствовать себя униженной, но сейчас происходило именно это - унижение. Информация о тех, кого я люблю, деньги, дающие возможности самостоятельного выбора в магазинах и даже платного лечения, разительно отличающегося от того, что предоставляли нам.       Пауза затягивалась. Как только он озвучил свое предложение, я была готова сразу отказать, но сейчас… Сейчас меня тошнит от осознания, что, возможно, возможно, игра стоила свеч. К тому же, он не был возрастным толстым дядькой, какими обычно являлись офицеры такого уровня, и не был увечным, как все мужчины в общежитии. А я была молодой девушкой, у которой мужчина в последний раз был… неважно.       - Этого мало.       Он снова уставился на меня. Что за привычка такая, пялиться?       - Ты наглая.       Хотелось закатить глаза от раздражения. Унижение за унижением, еще и смеет называть меня наглой. Ему все подано на блюдечке, даже после Тьмы живет как будто ничего не происходило. Типичная зелень.       - Я хочу доступ к книгам.       Я продолжала смотреть вперед, не переводя на него взгляда. Унижение за унижением. По-моему у меня даже щеки слегка покраснели. Отдать себя за книжки, ну не идиотка? А что делать, когда в общежитии больше нет развлечений, кроме как общаться друг с другом (чего я усиленно избегаю) или читать? Чтение отбрасывало меня в другие миры и позволяло забывать о настоящей жизни. Ради этого, а кроме того, сведений о родных и денег, можно и унизиться. Правда?       - Книги. Я понял. Завтра жди меня у ворот своего лагеря.       Мне показалось, я услышала проблеск веселья в его голосе. А еще он общежитие называет “лагерем”, будто мы в тюрьме. Отлично. Ниже некуда. Не дожидаясь разрешения я вышла из машины, хлопая дверью. Хотелось что-нибудь уничтожить от злости, например, нагло ухмыляющуюся морду бригадира. Но вместо этого я беру лопату и с яростью продолжаю брошенную ранее работу. Машина позади заводится и с глухим рыком уезжает.              - Представляешь, и я согласилась. Я дешевка.       - Нет, Аэми. Ты стоишь целого мира.       - Ты всегда так говоришь.       - Потому что люблю.       - Я знаю.