Ханахаки и исследование

      Он не стал обращаться к врачам. В этом не было смысла. Ханахаки не лечилась зельями или операциями - только признанием или взаимностью. Альбедо перелистал несколько трактатов, сверил симптомы, стадии, летальность. Всё совпадало. Он закашливался всё чаще. Лепестки появлялись по утрам и по ночам, иногда - между фразами. Он научился скрывать это: поворачиваться спиной, прикрывать рот рукой, делать вид, что это просто першение. В груди постепенно появлялось ощущение наполненности. Дышать стало труднее, особенно в покое. Он часто просыпался, чувствуя, как что-то разрывает дыхание, заполняет грудь тяжёлым, влажным чувством гниения. Иногда он просыпался от того, что не мог вдохнуть — лёгкие словно были набиты чужой, холодной плотью.

Альбедо записывал всё.

Он исследовал.

Симптомы. Частоту. Реакцию организма.

Признание могло остановить процесс.

Он знал это.

Но он также знал, каким будет её ответ.

Мягким. Сочувствующим. Отказывающим.

И тогда цветы не исчезли бы. Они просто сгнили бы быстрее.

Альбедо закрыл записи.

- Приемлемо, - сказал он.       Он пытался остановить процесс. Зелья, ингибиторы, подавление симптомов. Когда подавляющие зелья перестали работать, он перешёл к более прямым методам. Алхимический нож лежал в руке уверенно. Альбедо работал с телом так же, как с любым другим материалом - аккуратно, без суеты. Боль была резкой, но предсказуемой. В отличие от удушья, она поддавалась контролю.       Он фиксировал изменения, наблюдал, как организм реагирует на вмешательство. Иногда корни отступали. Иногда - наоборот, разрастались быстрее, словно раздражённые попыткой их уничтожить. Несколько раз он терял сознание. Очнувшись на холодном полу, Альбедо долго лежал, глядя в потолок, слушая собственное дыхание - тяжёлое, неровное. Потом хрипло рассмеялся. - Это не самоуничтожение, - сказал он пустоте. - Это исследование, ошибка выживания.

Но даже он начинал сомневаться.

      Магистрат пришёл без предупреждения. Нарушение протоколов заметили быстро. Его эксперименты над собой сочли опасными. Неэтичными. Неконтролируемыми. Это было похоже на вторжение холодного воздуха в запертую лабораторию: всё мгновенно стало чужим, официальным, лишённым тени уюта. Альбедо поднял взгляд от стола, когда услышал шаги, и сразу понял — скрывать больше нечего. - Вы нарушаете протоколы, - сказал один из них. Голос был нейтральным, отточенным. Таким не задают вопросов - таким выносят решения. - Вы утратили объективность, - сказали ему. - Это необходимо для вашей же безопасности.

Альбедо не спорил.

      Он позволил увести себя, позволил закрепить фиксаторы, позволил записывать показатели. Его тело больше не принадлежало ему полностью - оно стало объектом регулирования, потенциальной угрозой. Телесные наказания не были жестокими в классическом смысле. Они были системными. Холодными. Их цель заключалась не в боли, а в подчинении. Каждый раз, когда его дыхание сбивалось, когда кашель становился слишком заметным, следовало вмешательство. Ограничение движений. Изоляция. Контроль сна.       Самым тяжёлым оказалось не это. Самым тяжёлым оказалось то, что Сахарозу больше не пускали к нему. Возможно, ради её же блага. Возможно, чтобы она не видела, во что он превращается.

Это было правильно.

      Если бы она увидела его сейчас - полуживого, пропахшего кровью и гниющими цветами, - её образ в его памяти был бы разрушен.

А он хотел сохранить её чистой.