Часть 1

      За окном лил серый дождь, идеально дополняя общее уныние в квартире Олеси Умановой. Сама Ума представляла собой печальное зрелище: завёрнутая в три слоя пледов, с красным носом и термометром под мышкой, она в десятый раз пыталась сосредоточиться на каком-то сериале, но мысли путались от высокой температуры. Громкий, беспардонный звонок в дверь заставил её вздрогнуть. Потом ещё раз. И следом — методичный стук кулаком, от которого задрожала тонкая перегородка в прихожей. — Кого там черти принесли… — прохрипела она, сползая с дивана. Кое-как добравшись до двери и провернув ключ, она замерла. На пороге, прислонившись плечом к косяку, стоял Бизон. Вид у него был ещё более нелепый, чем у неё: в одной руке тяжеленный пакет, из которого торчал батон и горлышко бутылки (явно не с минералкой), а под другой — костыль. Левая нога Бориса была закована в тяжёлый белый гипс. — Уманова, отставить обморок, — вместо приветствия басом выдал Тарасов. — Принимай пополнение в лазарет. — Боря?.. Ты как тут? Ты же в госпитале должен быть, — Олеся отступила назад, пропуская его внутрь. — В гробу я видел их госпиталь. Там скучно, кормят кашей и медсестры злые, — он неловко запрыгал в коридор, громыхая костылем по ламинату. — А у тебя тут, я слышал, эпидемия в одиночном масштабе. Решил, что два инвалида — это уже целое подразделение. Он с трудом скинул куртку, едва не потеряв равновесие. Олеся потянулась помочь, их руки на секунду встретились — её пальцы были ледяными, а его ладонь, как всегда, обжигала жаром. — Ну и чего ты на меня так смотришь? — Бизон усмехнулся, проходя (если это можно так назвать) на кухню. — Иди ложись, боец. Сейчас будем тебя реанимировать. У меня там в пакете секретное оружие: мёд, лимоны и… ну, стратегический запас для поднятия боевого духа.       Ума послушно побрела за ним. Наблюдать за тем, как огромный, широкоплечий Тарасов пытается маневрировать на маленькой кухне с костылём, было и смешно, и странно трогательно. Он то и дело задевал локтем шкафчики, чертыхался под нос, но с завидным упрямым упорством ставил чайник. — Садись, — он кивнул на стул, а сам опустился на соседний, вытянув загипсованную ногу прямо посреди прохода. — Рассказывай, какая температура? — Тридцать восемь и пять, — шмыгнула носом Олеся, кутаясь в плед по самые уши. — Горло дерёт. — Понятно. Классика, — Боря дотянулся до её лба, прижимая тяжёлую ладонь. Этот жест был таким простым и домашним, что у Умы внутри что-то дрогнуло. Не было штаба, не было «Смерча», не было приказов Бати. Были только они двое: побитые жизнью, службой и собственной неосторожностью, запертые в четырёх стенах. — Боря, ты же сам еле стоишь, — тихо сказала она, глядя, как он сосредоточенно режет лимон крупными, «мужскими» ломтями. — Я, Лесь, на одной ноге крепче стою, чем некоторые на двух, — он поднял на неё взгляд, и в его глазах, обычно суровых и насмешливых, она вдруг увидела странную, непривычную мягкость. — Давай, пей чай. Будем тебя на ноги ставить. А то кто меня завтра за сигаретами поскачет отправлять?       Олеся взяла кружку, согревая пальцы. Она понимала, что эта ночь будет долгой. И почему-то сейчас ей впервые за всю неделю болезни стало по-настоящему тепло. Боря, несмотря на гипс, чувствовал себя на кухне как капитан на мостике, пускай и во время шторма. Он решительно отодвинул в сторону батарею пустых упаковок от йогуртов и взялся за дело. — Так, Уманова, у тебя тут в холодильнике только мышь повесилась, и та, судя по всему, от истощения, — ворчал он, с трудом балансируя на одной ноге у открытой дверцы. — Но ничего, спецназ найдёт выход. Он достал из своего пакета увесистый кусок домашнего сала, чеснок и пару крупных луковиц. — Сейчас будем делать «антивирусный» ужин. Смотри и учись, пока я добрый.       Олеся, подтянув колени к подбородку, с интересом наблюдала за его манипуляциями. Боря, опираясь поясницей о край столешницы, чтобы освободить обе руки, начал виртуозно кромсать сало тонкими, почти прозрачными ломтиками. Его огромные пальцы действовали удивительно ловко, несмотря на то, что нож на кухне Олеси был, по его меркам, «женским и тупым». — Чёрт! — Боря дёрнулся, когда костыль, прислоненный к столу, с грохотом повалился на пол. Он попытался нагнуться, но нога в гипсе тут же отозвалась тупой болью, и Тарасов досадливо крякнул. — Сиди, сиди, горе-повар, — Олеся, слабенько улыбнувшись, сползла со стула и подняла костыль. — Давай я буду твоим су-шефом. Говори, что делать. — Руководить вздумала? — Бизон прищурился, но в глазах плясали искры. — Ладно. Бери хлеб, режь крупно. И чеснок дави ножом, не жалей.       Они стояли совсем рядом в тесном пространстве кухни. Олеся чувствовала исходящий от него жар — не болезненный, а тот самый, мужской, надёжный. Когда она тянулась за солью, её плечо коснулось его груди. Боря на секунду замер, перехватив её руку. — Ты чего такая горячая? Опять температура скачет? — его голос стал тише и как-то глубже. — Да нет, это от твоей стряпни, наверное, — отшутилась она, но глаз не отвела. В воздухе поплыл густой аромат жареного хлеба с чесноком и специями. Боря каким-то чудом умудрился соорудить на тарелке целую гору закусок, которые выглядели так аппетитно, что у Олеси впервые за три дня проснулся зверский аппетит. — Ну, за выздоровление личного состава, — Боря плеснул в две кружки немного коньяка из той самой бутылки. — Чисто в лечебных целях, Лесь. Не нарушаем, а лечимся.       Они чокнулись кружками прямо над столом. После первого же глотка и горячей, пропитанной ароматами еды, Ума почувствовала, как по телу разливается приятная слабость. Но это была не та слабость, что от гриппа. Это было чувство странной, почти пугающей близости. Боря смотрел на неё, не отрываясь, и в полумраке кухни его лицо казалось мягче, чем обычно. — А знаешь, — тихо сказал он, отодвигая тарелку. — Я ведь когда в госпитале лежал, только о том и думал: как ты тут одна, со своими соплями и характером... Додумался вот, припёрся. Олеся почувствовала, как сердце пропустило удар. — И как, не жалеешь? — спросила она, и голос её чуть дрогнул. — О чём? О том, что сейчас здесь сижу? — Боря усмехнулся, медленно протянул руку и аккуратно заправил за ухо выбившуюся прядь её волос. — Я об этом всю дорогу в такси мечтал, пока ногу в гипсе на заднее сиденье запихивал.       Боря вальяжно откинулся на спинку хлипкого кухонного стула, который под его весом жалобно скрипнул. Загипсованная нога, похожая на небольшое бревно, заняла стратегическое положение под столом, перегородив Олесе все пути к отступлению. — Ну что, Уманова, — Бизон коварно прищурился, покручивая в пальцах кружку. — Как ощущения? Коньячок по венам побежал? А то ты бледная была, как моль в штабе, а сейчас вон — щёки горят, глаза блестят. Глядишь, к утру и кашлять перестанешь, только мурлыкать начнёшь. — Размечтался, Тарасов, — Олеся фыркнула, пытаясь сохранить серьёзный вид, хотя тепло от алкоголя уже приятно туманило голову. — Это у меня аллергия на твоё присутствие началась. И на твои кулинарные изыски. Сало на ночь — это же удар по печени! — Моё сало — это лекарство, дурёха! Натуральный антибиотик, — Боря хохотнул, глядя, как она аппетитно дожёвывает уже третий бутерброд. — Ты посмотри на неё: «удар по печени», а сама метёт так, будто неделю в засаде без сухпайка сидела. Смотри, Ума, растолстеешь — в гидрокостюм не влезешь. Придется Бате тебя в снабжение переводить, будешь там со складом воевать. — Я не влезу?! — Олеся возмущённо вскинулась, забыв про плед, который сполз с её плеч, открывая вид на тонкие ключицы и домашнюю майку. — Да я на тренировках больше тебя выжимаю, даже с температурой! — Ну-ну, — Бизон окинул её долгим, оценивающим взглядом, и в этом взгляде юмор внезапно смешался с чем-то очень горячим. — Выжимает она... Ты сейчас разве что из носового платка что-то выжать можешь. Слушай, а если я сейчас костыль отброшу и решу тебя проверить на профпригодность? Что делать будешь, боец? Олеся замерла с кружкой в руках. Воздух на кухне вдруг стал плотным, как кисель. — Ты сначала встань без посторонней помощи, «проверяльщик», — парировала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — У тебя сейчас одна рабочая конечность, Боря. Шансы не равны. — Ошибка, — Тарасов медленно подался вперед, опираясь локтями о стол. Его лицо оказалось совсем близко к лицу Олеси. — У спецназа, Леська, даже если одна рука останется — он всё равно опасен. А у меня, как видишь, рук целых две. И они сейчас очень хотят... — он сделал театральную паузу, наблюдая, как она затаила дыхание. — Очень хотят ещё по одной налить. А ты о чем подумала, пошлячка? Он громко расхохотался, довольный тем, как ловко её поддел. Ума в сердцах хлопнула его ладонью по плечу. — Сволочь ты, Тарасов! Вечно издеваешься. — Ладно, не кипятись, — он вдруг перехватил её ладонь, которой она его ударила, и не выпустил. Его пальцы, грубые и теплые, начали медленно поглаживать её запястье, там, где бился пульс. — Но вообще, Лесь, ты в этом пледе и с красным носом... на удивление ничего так. Даже кусаться не хочется. Хочется только... гипс этот к чёртовой матери отпилить, чтобы он мне не мешал тебя нормально обнять. Олеся почувствовала, как по спине пробежали мурашки, и на этот раз простуда была ни при чем. — И что тебе мешает? — тихо, почти шепотом спросила она, глядя ему прямо в глаза. — Мешает? — Боря усмехнулся, и его голос сошёл на низкий рокот. — Пока только стол и техника безопасности. Но я думаю, мы это сейчас быстро устраним. Поможешь инвалиду до дивана добраться? Обещаю вести себя... крайне неприлично.       Олеся почувствовала, как по вискам скатился пот — то ли от коньяка, то ли от того, что Бизон так и не выпустил её руку, продолжая большим пальцем медленно чертить круги на её коже. В голове всё плыло, и это состояние «невесомости» пугало и заводило одновременно. — Слышь, «неприличный»... Ты притормози коней, — Олеся попыталась изобразить строгость, но голос предательски охрип. — У меня сейчас в голове триста восемьдесят вольт, я за последствия не отвечаю. Замкнёт ещё на тебе — и всё, поминай как звали. Будешь потом в госпитале не только с ногой, но и с ожогами третьей степени лежать. Бизон тихо хмыкнул, не сводя с неё глаз. — Ожоги — это по нашей части, Уманова. Мы люди привычные, — он чуть сильнее сжал её ладонь. — А насчёт «замкнёт»... Так я для того и пришёл, чтобы лишнее напряжение снять. Заземлить тебя, так сказать. — Заземлитель хренов, — Ума вытянула руку и, не удержавшись, щёлкнула его по кончику носа. — Ты на свою ногу посмотри. Ты же сейчас как Пират Карибского моря, только без попугая и корабля. Если я сейчас чихну посильнее — ты же с этого табурета вместе с гипсом катапультируешься. И кто тебя поднимать будет? Я? У меня от твоего веса грыжа в трёх местах вылезет. — Ну, насчёт «поднимать» — это мы ещё посмотрим, кто кого поднимать будет, — Боря осклабился, и в его взгляде мелькнуло что-то совсем не товарищеское. — И вообще, Ума, у тебя температура, тебе положен постельный режим. А я, как старший по званию и по увечьям, обязан проконтролировать исполнение приказа. Так что давай, допивай свой «антибиотик» и поскакали. В смысле — я поскакал, а ты меня подстраховывай. Олеся прищурилась, глядя на него сквозь туман в голове. — Тарасов, ты вот сейчас реально надеешься, что я тебя, такого красивого и белого, к себе в постель пущу? Ты же там весь пододеяльник своим гипсом исцарапаешь. Это же холодное оружие! Тебя в спальню без чехла пускать нельзя по технике безопасности. — А ты, Олеська, не на гипс смотри, а на перспективу, — Бизон медленно встал, опираясь на стол, и его фигура буквально накрыла её тенью. — Гипс — штука временная. А вот то, что я из-за тебя из госпиталя сбежал, рискуя оставшимся здоровьем... Это, знаешь ли, требует компенсации. В особо крупных размерах.       Он сделал шаг к ней, опасно покачнувшись. Олеся инстинктивно вскочила, подставляя плечо, чтобы он не грохнулся. Боря тут же воспользовался моментом: его тяжёлая рука легла ей на талию, притягивая к себе. Плед окончательно упал на пол. — Опасно маневрируешь, каптри, — прошептала она, упираясь ладонями в его широкую грудь. От него пахло чесноком, коньяком и чем-то очень надёжным, от чего колени окончательно стали ватными. — Главное — вовремя зацепиться за надёжную опору, — выдохнул он ей прямо в губы. — Ну что, доведёшь раненого до койки, или мне здесь, на кафеле, подвиг совершать? Стоило Олесе сделать шаг, поддерживая Борю, как пол под ногами предательски качнулся, а стены кухни поплыли куда-то в сторону. — Ой… — только и успела выдохнуть она.       Лицо Умы в одно мгновение стало мертвенно-палевым, а на лбу выступила крупная холодная испарина. Она не просто пошатнулась — она начала оседать, и если бы не мёртвая хватка Бизона, который вовремя прижал её к себе, она бы просто сползла на пол. — Лесь! Ума! Отставить падать! — голос Бори мгновенно сменился с насмешливого на командный, резкий. Он забыл про свою ногу. Забыл про боль, которая прострелила колено при резком упоре. Отбросив костыль, который с грохотом улетел в угол, Тарасов перехватил её поудобнее. Опираясь на здоровую ногу и на кухонную тумбу, он почти на весу удержал её обмякшее тело. — Так, тихо, тихо… Переборщили мы с тобой с дезинфекцией, — уже мягче пробасил он, чувствуя, какая она горячая через тонкую майку. — Ну-ка, держись за шею. Бизон проявил чудеса акробатики. Как он, со своим гипсом, умудрился не только устоять, но и фактически перенести её в комнату — знала только его спецназовская закалка. Он буквально волок её на себе, стараясь, чтобы её голова покоилась на его плече.       Когда они наконец добрались до дивана, он осторожно опустил её на подушки. Олеся тяжело дышала, глаза были полуприкрыты, а на щеках горел нездоровый, лихорадочный румянец. — Боря… — прошептала она, пытаясь сфокусировать взгляд. — Ты там… как? Нога… — Помолчи ты про ногу, кавалерия, — он присел на край, тяжело отдуваясь. Весь его «пошлый» запал испарился. Сейчас перед ней был совсем другой Бизон — тот самый, который вытаскивал раненых из-под обстрела, который умел перевязывать раны в полной темноте и сохранять спокойствие, когда всё идет к чертям. Он дотянулся до комода, нашёл там аптечку, выудил жаропонижающее. Сгонял (вернее, пропрыгал, держась за стенки) на кухню за стаканом воды. Вернувшись, он аккуратно приподнял её голову, придерживая за затылок своей огромной ладонью. — Пей. Давай, маленькими глотками.       Олеся послушно выпила, чувствуя, как его пальцы осторожно убирают мокрые от пота волосы с её лба. Боря взял полотенце, смочил его холодной водой и положил ей на голову. — Извини, — тихо сказала Ума, глядя на него снизу вверх. — Весь вечер тебе испортила. Такой план был… стратегический… Тарасов посмотрел на неё, и в его глазах была такая смесь нежности и тревоги, что у Олеси защемило в груди. Он бережно взял её руку в свою и поднёс к губам, едва коснувшись костяшек пальцев. — Дура ты, Уманова. План у меня один — чтобы ты дышать начала нормально. А «стратегия»… она никуда не денется. Мы с тобой, считай, в осаде. Время есть. Он поправил одеяло, тщательно подоткнув его со всех сторон, как маленькому ребёнку, а потом, кряхтя, вытянул свою загипсованную ногу рядом с диваном, устроившись на полу на ковре, чтобы быть рядом. — Спи, — скомандовал он тихим басом. — Я тут пост сдал — пост принял. Попробуй только вскочить — свяжу. Олеся закрыла глаза, чувствуя, как жар начинает понемногу отступать под тяжестью его надёжного присутствия. Она знала: пока Бизон рядом, даже если он сам на костылях, ей точно ничего не грозит.       Олеся забылась тяжёлым, глубоким сном — тем самым, когда лекарства наконец начинают выжигать заразу, и тело проваливается в липкое беспамятство. Она то металась, сбрасывая одеяло, то сворачивалась калачиком, жалобно шмыгая носом во сне. А вот Бизону было не до сна. Сидеть на полу, привалившись спиной к дивану, со сломанной ногой — сомнительное удовольствие. Кровь приливала к повреждённой конечности, гипс казался пудовой гирей, а в квартире внезапно стало нестерпимо душно. То ли коньяк так подействовал, то ли близость горячечной Умы, то ли просто накрыло «эффектом закрытого пространства». — Уф, ну и баню вы тут развели, Уманова, — проворчал он в пустоту, вытирая пот со лба. Недолго думая, Боря начал разоблачаться. Сначала в угол полетела кофта, за ней — футболка. Он остался в одних спортивных штанах, демонстрируя внушительный размах плеч и россыпь старых шрамов на груди и спине. Кожа блестела от пота, и он несколько раз глубоко вздохнул, пытаясь унять сердцебиение, которое почему-то никак не хотело приходить в норму.       Делать было абсолютно нечего. Телевизор включать нельзя — разбудит. Телефон он, как назло, оставил в кармане куртки в прихожей, а скакать за ним через всю квартиру на одной ноге, рискуя грохнуться и перебудить весь дом, не хотелось. Бизон замер, разглядывая спящую Олесю. В неярком свете уличного фонаря, пробивающегося сквозь шторы, она казалась совсем девчонкой. Без своего колючего взгляда, без вечных подколок — просто измученная болезнью женщина, которая сейчас полностью зависела от него. Он осторожно, стараясь не шуметь, протянул руку и коснулся её щеки тыльной стороной ладони. — Жар вроде спадает, — прошептал он сам себе.       От нечего делать Боря принялся изучать её комнату. Взгляд зацепился за стопку книг на тумбочке, потом переполз на её фотографии на стене. На одной из них они были всей группой — грязные, уставшие, но чертовски довольные после успешной операции. Олеся там стояла рядом с ним, и его рука по-хозяйски лежала у неё на плече. «И чего мы оба такие упрямые?» — подумал Тарасов, переводя взгляд на свои шрамы. От скуки он начал тихонько выстукивать пальцами по гипсу какой-то бодрый мотивчик, но тут же осёкся, заметив, что Ума зашевелилась. Она что-то пробормотала, её рука выскользнула из-под пледа и беспомощно повисла в воздухе. Бизон тут же поймал её пальцы своими, согревая. Ему было жарко, нога ныла, а в горле пересохло, но он не шевелился. Он сидел полуголый на полу, чувствуя, как её пульс постепенно замедляется и становится ровным. И в этом томительном безделье было что-то такое, от чего внутри у старого волка Бизона всё переворачивалось. — Давай, выздоравливай, — едва слышно выдохнул он, глядя на её приоткрытые губы. — А то у меня уже фантазия заканчивается, как тебя ещё развлекать в таком состоянии.       Олеся вынырнула из липкого сна резко, будто от толчка. Сознание прояснилось — лекарство сработало, оставив после себя лишь лёгкую слабость и дикую сухость во рту. Она медленно повернула голову и… едва не подавилась воздухом. Прямо перед её носом, на расстоянии вытянутой руки, возвышалась монументальная спина Бизона. В полумраке его голый торс казался еще массивнее: рельефные мышцы, перечеркнутые тенями, и белесые нити шрамов на лопатках. Он сидел к ней полубоком, вытянув свою «бедную ногу» через полкомнаты, и сосредоточенно пытался достать что-то из аптечки, стоявшей на полу. — Тарасов… — прохрипела она, прищуриваясь. — Я, конечно, знала, что у меня жар, но не думала, что до такой степени. У меня что, уже галлюцинации в стиле «Мистер Олимпия» начались?       Боря вздрогнул и обернулся. Его лицо, подсвеченное снизу экраном телефона, который он всё-таки добыл, выглядело виноватым и одновременно хищным. — О, очухалась, — он хмыкнул, оглядывая её. — Какая «Олимпия», Уманова? Это суровая реальность. Мне просто стало жарко. Твоя квартира — это какая-то камера пыток, тут дышать нечем. Пришлось разоблачаться, пока я сам в гипсе не сварился. Олеся приподнялась на локтях, бесцеремонно разглядывая его широкую грудь. Шуточки, которые были её единственной защитой, тут же выскочили сами собой. — Ты бы хоть предупредил, Боря. Я же женщина слабая, больная… У меня сердце может не выдержать такого количества открытого мяса в одной комнате. Ты зачем разделся? Решил меня морально добить, раз вирус не справился? — Я забочусь о твоём эстетическом воспитании, — парировал Бизон, пытаясь поудобнее переставить ногу и при этом не задеть диван. — Смотри, какая натура. Где ты еще в КТЦ такого атланта увидишь? Батя вон всегда в камуфляже по самые уши, Кот — вообще дрыщ по сравнению со мной. Пользуйся моментом, пока я привязан к местности. — Атлант, говоришь? — Олеся не выдержала и слабо рассмеялась, отчего тут же закашлялась. — По-моему, ты больше похож на медведя, который застрял в капкане и пытается из этого сделать шоу. Слушай, «натура», а ты штаны-то хоть оставил? А то я боюсь глаза открывать до конца. — Оставил-оставил, не надейся, — Боря осклабился, подползая чуть ближе и опираясь мощными руками о край дивана. — Я смотрю, тебе полегчало. Язык снова заработал, значит, жить будешь. Пить хочешь? — Хочу, — призналась она.       Он подал ей стакан, и когда она брала его, их пальцы снова соприкоснулись. Олеся почувствовала, как по телу пробежал ток, и на этот раз это была не лихорадка. Она смотрела на его обнажённые плечи, на то, как двигаются мышцы под кожей, и в голове предательски мелькнула мысль о том, что костыли — это, конечно, неудобно, но руки-то у него абсолютно здоровые. И очень сильные. — Ну чего замерла? — негромко спросил Боря, и в его голосе прорезалась та самая вкрадчивая хрипотца. — Увидела что-то новое? Или прикидываешь, где у меня еще шрамов не хватает? — Прикидываю, как ты в таком виде завтра перед Багирой отчитываться будешь, — Олеся сделала глоток, не сводя с него глаз поверх края стакана. — «Пришёл лечить Уманову, в процессе потерял одежду и стыд». — Стыд я еще в учебке потерял, — Боря медленно потянулся, и суставы его плеч громко хрустнули. — А насчет одежды… Знаешь, Леська, в этой квартире сейчас слишком много лишних вещей. Пледы эти твои, гипс мой дурацкий… И шутки твои колючие тоже. Он навис над ней, опираясь на локоть. От него пахло кожей, коньяком и чем-то неудержимо мужским. — Ты это… осторожнее, — прошептала она, хотя сама невольно подалась навстречу. — А то я ведь могу и не сдержаться. Спишу всё на бред и побочные эффекты от таблеток. — Вали всё на меня, — выдохнул он ей прямо в губы. — Мне не привыкать под пули лезть. Даже если эти пули — твои капризы. — Ты сейчас выглядишь, как медведь в капкане, куда тебе мои капризы! — на её лице сверкнула попытка улыбки.       Боря поймал её вызывающий взгляд и вдруг как-то особенно нехорошо, для её спокойствия, усмехнулся. В его глазах вспыхнул азартный огонек, который обычно появлялся перед самым опасным заданием. — Значит, я «медведь в капкане»? — переспросил он, и в его голосе зазвучал низкий, вибрирующий рокот. — И штаны тебе мои покоя не дают? Ну, раз просишь, Уманова… Спецназ своих в беде не бросает. Раз тебе жарко — значит, и мне положено. Он демонстративно, не сводя с неё глаз, перехватил шнурок на поясе спортивных штанов. — Боря, ты чего задумал? — Олеся нервно сглотнула, чувствуя, как остатки болезни капитулируют перед чистым адреналином. — У тебя там гипс, ты же запутаешься и расшибёшься! Это же будет самая нелепая смерть в истории КТЦ: «Погиб при попытке соблазнения на одной ноге». — Смотри и учись, салага, — отрезал Тарасов.       Процесс напоминал сложную инженерную операцию. Бизон, кряхтя и чертыхаясь, начал медленно стягивать штанину со здоровой ноги. Мышцы на его бёдрах перекатывались под кожей, как тугие жгуты. Но настоящая «веселуха» началась, когда очередь дошла до левой ноги. Гипс был огромным, шершавым и совершенно не желал пролезать в узкую штанину. Боря, опираясь спиной о диван, выгнулся, демонстрируя Олесе идеальный рельеф пресса, по которому сейчас медленно катилась капля пота. Он дёрнул ткань, и штаны застряли где-то в районе колена. — Чёрт бы побрал этих врачей с их любовью к монументальному искусству! — прошипел он, яростно сражаясь с одеждой. Олеся, вопреки своему состоянию, приподнялась на локте, завороженно наблюдая за этой картиной. Бизон, полуголый, взъерошенный, с красным от усилий лицом, пытался выпутаться из собственных штанов, при этом умудряясь сохранять вид альфа-самца на охоте. Его мощные руки сдувались от напряжения, вены на бицепсах вздулись. Наконец, с победным рыком и характерным звуком рвущейся ткани (кажется, штаны всё-таки не выдержали напора Бизона), он выдернул ногу. Спортивки полетели куда-то в темноту. — Всё, — выдохнул он, тяжело дыша и глядя на неё в упор. — Препятствие устранено.       Теперь он сидел перед ней в одних боксёрах, мощный, огромный и абсолютно не стесняющийся своей наготы. Белый гипс на фоне его загорелой, покрытой жёсткими волосками кожи смотрелся инородным телом, но это только добавляло ситуации какого-то дикого, первобытного магнетизма. — Ну? — Боря вытер пот со лба и подался вперёд, нависая над диваном так, что Олеся почувствовала его жар кожей лица. — Теперь у тебя претензий к моему гардеробу нет? Или тебе ещё что-то мешает сосредоточиться на выздоровлении? — Тарасов… ты псих, — выдохнула она, не в силах отвести взгляд от его широкой груди, которая ходила ходуном от частого дыхания. — Ты штаны порвал. Хорошие, наверное, были. — Новые куплю, — отрезал он, медленно сокращая расстояние между их губами. — А вот такого шанса увидеть меня в полном комплекте… невооруженным взглядом… у тебя может больше и не быть. Так что не трать время на разговоры, Ума.       Он протянул руку и аккуратно, кончиками пальцев, провел по её горячей щеке, спускаясь к шее. Это был тот самый момент, когда сопротивление становится бесполезным. Температура в комнате, казалось, подскочила выше, чем была у Олеси в самый пик болезни. Воздух между ними буквально вибрировал от невысказанного напряжения, смешанного с запахом лекарств, коньяка и мужского пота. Бизон больше не шутил. Он медленно, преодолевая сопротивление собственного неповоротливого тела, поддался вперёд. Его огромная ладонь уверенно легла на затылок Олеси, зарываясь пальцами в её растрепанные после сна волосы. Он не просто притянул её к себе — он зафиксировал её, не оставляя пути к отступлению. — К чёрту всё, Леська... — глухо прорычал он ей прямо в губы.       И они наконец столкнулись. Поцелуй был таким же, как они сами: сокрушительным, жадным и немного отчаянным. Это не было нежным прикосновением — это был захват территории. Боря целовал её так, словно пытался выпить из неё всю болезнь, всю слабость, заполняя собой всё её пространство. Его губы, обветренные и горячие, сминали её губы, а язык настойчиво требовал входа, не терпя отказов. Олеся издала тихий, надломленный стон, который тут же затерялся в его рту. Её руки, до этого слабо упиравшиеся в его плечи, вдруг обрели силу. Она вцепилась пальцами в его обнажённые, твёрдые как камень плечи, подтягивая его к себе еще ближе, игнорируя то, как её собственная голова кружится от нехватки кислорода.       Этот поцелуй ощущался как падение в бездну. В нем было всё: годы совместной службы, сотни прикрытых спин, невысказанная ревность и тонны иронии, за которой они так долго прятались. Боря, окончательно теряя контроль, навалился на неё сверху, придавливая своим мощным торсом к подушкам. Его тяжёлая нога в гипсе глухо ударилась о край дивана, но он даже не поморщился. Всё, что его сейчас волновало — это вкус её губ и то, как её тело под ним начинает выгибаться навстречу, отвечая на каждый его порыв. — Ты... горячая... — выдохнул он, на секунду отстранившись, чтобы глотнуть воздуха, но тут же снова припал к её шее, оставляя там обжигающие следы. — Это ты... во всём виноват... — прошептала Ума, задыхаясь. — Со своим... стриптизом...       Она снова потянула его на себя, впиваясь в его губы с новой силой. Сейчас им было плевать на простуду, на сломанную ногу и на то, что скажет Батя. В этой тесной квартире, среди разбросанных таблеток и костылей, существовал только этот безумный, долгожданный контакт. Момент был наэлектризован до предела, но в тот момент, когда рука Бори уже уверенно скользнула под край её майки, Олеся вдруг упёрлась ладонями в его горячую грудь. Она сделала это не резко, но настойчиво, заставив Бизона замереть и вопросительно приподнять бровь. — Стой… Тарасов, отставить атаку, — выдохнула она, пытаясь выровнять дыхание. — Уманова, ты сейчас серьёзно? — Боря посмотрел на нее с таким нескрываемым недоумением, что это выглядело почти комично. — Я тут, можно сказать, совершил подвиг, штаны порвал, гипсом все углы обстучал, а ты «отставить»? Олеся приложила ладонь к своему лицу, которое горело уже явно не от простуды, а от стыда и желания одновременно. — Боря, я три дня болею. Я чувствую себя как филиал аптечного склада и потного спортзала в одном флаконе. Я вся в этом малиновом варенье, лекарствах и… — она поморщилась, — в общем, я в душ. Иначе я просто не смогу расслабиться, буду думать о том, что от меня пахнет как от процедурного кабинета. Бизон тяжело вздохнул, его плечи опали, но взгляд остался таким же голодным. — Душ — это хорошо. Душ — это гигиенично, — проворчал он, неохотно отстраняясь. — Но ты же там грохнешься, боец. У тебя ноги как кисель. — Не грохнусь. До стенки дойду, — Олеся уже сползала с дивана, пошатываясь. — А ты сиди здесь. И не вздумай… — она замялась, глядя на его полуголое монументальное тело. — В общем, просто сиди. — Ну уж нет, — Боря подхватил свой костыль, который сиротливо валялся рядом. — Я тебя до двери доведу. А то знаю я твое «не грохнусь». Потом выковыривай тебя из поддона с моей-то мобильностью.       Эта процессия выглядела эпично: Олеся в растянутой майке, держащаяся за косяки, и Бизон — полуголый, в одних боксёрах, героически скачущий на одной ноге рядом, подставляя ей свое мощное плечо в качестве опоры. Доведя её до ванной, он прислонился спиной к двери, сложив руки на груди. — Давай, Ума. Только быстро. Пять минут на санитарную обработку, и чтобы я слышал шум воды. Если затихнешь — выломаю дверь вместе с косяком, и плевать мне на ремонт. — Тарасов, ты маньяк, — улыбнулась она, закрывая дверь прямо перед его носом. — Я не маньяк, я ответственное лицо! — донеслось из-за двери вместе с тяжелым вздохом и стуком костыля. Олеся включила воду, чувствуя, как внутри всё дрожит. Она понимала, что когда выйдет из душа, никаких «шуточек» уже не хватит, чтобы сдержать этого медведя. А Бизон, оставшись один в коридоре, прислонился затылком к стене и закрыл глаза, пытаясь унять бешеный пульс. — В душ она пошла… Издевательство над инвалидами, — прошептал он, усмехаясь. — Ну ничего, Уманова. Спецназ умеет ждать в засаде.