Глава 2. Опия

      Гермиона потянулась в кровати, щурясь от яркого солнечного света, который пробивался сквозь чуть приоткрытые занавески, рисуя на стенах золотистые узоры. Тёплые лучи ласково касались кожи, наполняя комнату мягким, живительным светом, который напоминал о начале нового дня и дарил чувство надежды. За окном слышался лёгкий шелест листвы и щебет птиц, наполняя воздух свежестью и лёгкой прохладой раннего утра. Воскресенье — первый день нового учебного года, и в этом было что-то особенное. Гермиона ценила редкую возможность отдохнуть, привести мысли в порядок и подготовиться к предстоящим обязанностям старосты.       Она медленно села на кровати, ощущая мягкость покрывала с гербом своего факультета, и на мгновение закрыла глаза, позволяя себе насладиться покоем. Вчерашний день был полон неожиданных новостей и напряжённых моментов, и теперь, в тишине утра, казалось, что мир на мгновение замер. Впереди — бодрящий душ, разбор документов, лёгкий обед и вечер с книгой, которую она собиралась взять в библиотеке, несмотря на предстоящие ворчания мадам Пинс о бережном обращении с книгами. План казался идеальным, и Гермиона позволила себе наивно поверить, что сегодня всё пойдёт по задуманному. Единственное, что могло нарушить эту идиллию — сосед по башне, беловолосый мальчик, с которым их связывала ироничная, напряжённая история. Гермиона с лёгкой усмешкой вспомнила его взгляд на суде над матерью — взгляд, в котором было столько скрытой боли и противоречий. Она старалась не обращать на него внимания, уставившись на сцепленные в замок пальцы, и ощущала, как за её спиной слышно сбивчивое дыхание Нарциссы Малфой. Волнение и напряжённость, исходившие от аристократки, передавались и Гермионе, заставляя сердце биться чуть быстрее.       – Я видела, как миссис Малфой передала свою волшебную палочку сыну, зная, что Гарри Поттер жив! — с твердостью в голосе заявила Гермиона, поднимая голову и встречая взгляд судей. Она ощущала, как в её словах пульсирует решимость и надежда. В этот момент её взгляд пересёкся с холодными серыми глазами Малфоя, полными скрытой боли и напряжённого ожидания. Никогда прежде она не видела в них столько эмоций — даже в пылающей Выручай-комнате, когда всё казалось на грани, не было такой глубины.       – Нарцисса Малфой не только умолчала перед Волан-де-Мортом о том, что Гарри жив, но и передала единственное своё оружие Драко, зная, что он сделает правильный выбор и бросит эту проклятую палочку Гарри! Если бы не она, — голос Гермионы стал чуть громче, — нас бы не было здесь. Никого. Ни вас. Ни их. Ни меня.       Шёпот раздался в зале, судьи обменялись взглядами, а серые глаза Малфоя на мгновение посветлели, и на его губах заиграла ухмылка — такая привычная, такая Малфоевская и такая нужная в этот решающий момент. Грейнджер усмехнулась в ответ, приподняв правый уголок губы вверх полностью возвращая отзеркаливаную эмоцию напротив. Это было единственное их нормальное взаимодействие, если можно так назвать непрерывный зрительный контакт продолжительностью во всю её эмоциональную речь. А потом кто-то из судей кашлянул, вырывая её из минутного помешательства и пасмурного грозового неба, и тонких бледных губ, и чего-то странно защемившего где-то под левой лопаткой.       Вспышка воспоминания мелькнула за закрытыми веками. Гермиона уверенно думала, что Драко, несмотря на всё, не пойдёт на мелкие пакости — по крайней мере, из благодарности за её показания на суде. Она сбросила с себя бордовое одеяло с гербом факультета и с лёгкой улыбкой отметила, что такой выбор постельного белья казался ей стереотипным и неуместным.       Гермиона тихо произнесла заклинание: «Акцио: полотенце, косметичка». В воздухе мелькнуло плотное, тяжёлое махровое полотенце изумрудного цвета, мягко опускаясь на ладони, словно живое, согревая их прохладой ткани. Радость от такой, казалось бы, простой мелочи — личной ванной — была для неё почти нереальной. В последние годы, проведённые в Хогвартсе, она почти забыла, что значит иметь своё личное пространство для уединённого отдыха и заботы о себе. Иногда Гермиона задумывалась, что при основании школы маги, наверное, считали воду чем-то почти запретным, ведь на всю огромную школу была лишь одна общая ванная комната. Ей казалось странным и почти неприемлемым, что в магическом мире личная гигиена и забота о себе зачастую отходили на задний план. Конечно, очищающие заклинания работали безупречно, но ничто не могло заменить ощущения, когда горячая вода мягко омывает тело, смывая усталость и тревоги.       Для Гермионы принятие ванной — это не просто гигиеническая процедура, это ритуал, позволяющий не только очиститься, но и расслабиться, отогнать тревожные мысли и приподнять настроение. Горячий, влажный пар, заполняющий пространство, словно мягкое одеяло, проникал в лёгкие, согревая не только тело, но и душу. Ароматная пена, нежно обволакивая кожу, уносила прочь заботы и тревоги, позволяя на время забыть о тяжести предстоящих дней.       Ванная комната в башне старост была разделена на две небольшие, но уютные зоны — собственно ванная и классическая уборная, словно из далёкого девятнадцатого века. В ванной царила простота и функциональность: два небольших шкафчика для гигиенических принадлежностей висели над круглой белой раковиной, душевая кабинка и большое зеркало в полный рост, что стояло напротив. Гермиона, оглядываясь, не могла не отметить, что изумрудная мраморная плитка на стенах словно отражала дух Слизерина — холодный, но изысканный, словно магия, скрытая в глубинах.       – Класс, – пробормотала она с лёгкой иронией, не испытывая неприязни к оттенкам, ведь изумрудный был одним из её любимых цветов, но в этот момент хотелось просто забыть о разделениях и принадлежности к факультетам.       Гермиона аккуратно расставила на полках из зачарованной косметички все свои баночки и тюбики — их оказалось немало, и они заняли почти всю полку в шкафчике. Её выбор пал на правый отсек, что казалось вполне логичным — ведь её комната была с правой стороны башни. Взяв с собой только гель для душа и шампунь, она настроила воду, позволяя горячим струям мягко бить по коже. Стеклянные стенки душевой кабины тут же запотели, покрываясь мутной испариной, и Гермиона, прикрыв глаза, наслаждалась моментом. Её воздушные кудри, впитывая влагу, распрямлялись и опускались почти до талии. Она дотянулась до одной из баночек, аккуратно капнула в ладонь пару капель геля и взбила их в плотную, нежную пену. Сладкий аромат персика и ванили тут же заполнил пространство, обволакивая её, словно мягкое покрывало. Гермиона тихо напевала под нос лёгкую, почти забывшуюся мелодию, наблюдая, как капли воды быстро стекают по стеклянной поверхности. Гель для душа нежно увлажнял кожу, напитывая её ароматной сладостью, в которую вплетались терпкие ноты пачули — землисто-дымные и тёплые. Гермиона обожала этот запах — она долго подбирала свои гигиенические средства, заботясь о том, чтобы их ароматы гармонировали, создавая многогранную, но не перегруженную композицию. Вымыв голову дважды, она аккуратно вышла из душа, обвивая тело тёплым полотенцем. Несколько минут ушло на то, чтобы почистить зубы и пшикнуть в ямочку между ключиц свои любимые духи — мягкие, нежные цветочные ноты пиона и фиалки нежно щекотали ноздри, наполняя воздух лёгкой свежестью.       Гермиона подошла к большому зеркалу, вглядываясь в своё отражение. Круги под глазами стали заметно меньше, а загорелая кожа поблёскивала от остывающих капель воды, оставшихся после душа. Она была красива — усталая, но красивая. Единственным заметным изъяном оставался белый шрам на предплечье — безобразное слово, оставленное на коже, словно напоминание о прошлом, которое не хотелось забывать, но и не хотелось носить с собой.       Дверь соседа по несчастью открылась почти беззвучно, и Драко замер, не сводя глаз с отражения в зеркале напротив. Он наблюдал, как Гермиона, прикусив уголок губы, осторожно проводит тонкими пальцами по светлой, выделяющейся на коже надписи. В воздухе витал сладко-свежий аромат, который он вдруг вдохнул глубже, с удивлением осознавая, что девчонка, над которой он издевался и которой сыпал оскорбления на протяжении семи лет, пахнет так восхитительно. Взгляд Малфоя задержался на ней — золотая девочка изменилась. Её осанка вновь стала ровной и гордой, с лица исчез тот землистый оттенок, что он видел в летнюю битву за Хогвартс и на судебных заседаниях. Каштановые волосы, теперь почти до талии, струились влажными змейками, с тёмных, почти чёрных кончиков срывались капли, исчезая в складках махрового полотенца. Он не мог не заметить, как ей идёт изумрудный оттенок — и полотенца, и окружающей комнаты, словно она стала частью этого пространства. Маглорожденная волшебница выглядела по-настоящему привлекательной. И, несмотря на всю сдержанность, он осознавал, что такая сухая характеристика — лишь отражение того, что он понимает, кто перед ним. Но, поймав себя на слишком розовых и почти наивных мыслях о Грейнджер — чья фамилия в его голове звучала с ядовитой горечью — он тактично прокашлялся, чтобы прервать этот внутренний диалог.       — Я бы хотел принять душ. Думал, ты уже свалила, — его голос прозвучал ровно, но в нем проскальзывало лёгкое напряжение.       Гермиона вздрогнула, почувствовав чужое присутствие, и неосознанно завела руку с отметкой за спину, словно пытаясь спрятать этот болезненный знак. Этот жест был спонтанным, она прекрасно знала, что он не просто видел клеймо, но и был свидетелем того, как оно появилось. И всё же, несмотря на осознание, в ней проснулась детская потребность спрятаться. Малфой беззвучно зашёл, не закрывая за собой дверь, чётко давая понять, что теперь ей пора покинуть их общую ванную. Он прислонился плечом к холодной стене, перекинув через локоть простое белое полотенце, и не отрывая глаз, пристально смотрел на Гермиону, словно пытаясь понять, что же происходит с ним, что он не в силах отвести взгляд.       — Перед тем как думать — обзаведись мозгом, пожалуйста, — сухо отозвалась Гермиона, придерживая полотенце за узел на груди и проходя мимо. Её голос был лёгким, но в нем проскальзывала привычная острота, которой она не стеснялась. Едва заметный нервный смешок Малфоя за спиной заставил её на миг улыбнуться — улыбка, что зажглась на её пухлых губах, появилась быстрее, чем она успела осознать реакцию на его поведение. В глубине души она знала, что их постоянные перепалки с оскорблениями — это не просто привычка, это своего рода якорь, который удерживает её в этом бурном море перемен. В её жизни слишком много стремительных и болезненных изменений, и лишь это — их постоянная, почти ритуальная вражда — оставалась неизменной, придавая ей ощущение стабильности.       Гостиная старост школы была небольшой, но по-настоящему уютной. Здесь стены отличались от ванной комнаты: вместо глубоких зелёных оттенков, которые царили там, в гостиной преобладали спокойные, тёплые бордово-коричневые тона. Графитовые стены не давили на сознание, а, напротив, расслабляли, создавая ощущение позднего вечера, несмотря на яркое осеннее солнце, льющееся за большим окном. Яркие акценты вносила мебель: массивный книжный шкаф и рабочий стол, выполненные из тёмного красного дерева, стояли слева от камина, создавая атмосферу уюта и уединения. Диван и кресло, подобранные в тон стен, казались живыми благодаря ярким подушкам — белым, жёлтым и красным, которые словно играли на тёмном фоне, добавляя комнате красок и уюта. Небольшой журнальный столик со стеклянной столешницей демонстрировал изящные белые металлические ножки, украшенные тонкой резьбой и вензелями, словно приглашая к спокойным беседам и размышлениям.       Солнечный свет, льющийся из большого окна справа от камина, мягко наполнял комнату, играя на тёмных поверхностях. В бликах осеннего солнца на стекле отчётливо просматривались лёгкие мутноватые разводы, которые рассеивали свет, не позволяя ему жёстко ослеплять, а в косых лучах в воздухе медленно кружились крошечные частицы пыли, словно танцуя в невесомом вальсе. Тепло медленно расходилось от тихо потрескивающих поленьев в зачарованном камине, наполняя гостиную мягким уютом и спокойствием.       С маленького стеклянного столика, на котором стоял чайник, поднимался тонкий, но насыщенный аромат мелиссы — мягкий, успокаивающий и расслабляющий. Рядом на изящном блюдце лежали аккуратно нарезанные дольки лимона, готовые добавить в чай лёгкую кислинку. Староста школы, держа в руках большую кружку, медленно прошла к массивному деревянному столу и, присев на стул, с улыбкой посмотрела на кислую дольку, плавающую в тёплом напитке. Этот чай напоминал ей о тихих семейных вечерах, когда за просмотром старых телепередач или фильмов царила атмосфера уюта и спокойствия. Долька лимона в кружке казалась ей яркой половинкой луны или широкой улыбкой мультяшного смайлика — маленькие радости, которые она с детства обожала, особенно когда родители задерживались на работе по субботам. В детстве кислый лимон с мёдом и имбирём казался ей лучшим лекарством от простуды, и она не понимала, почему одноклассники так не любили болеть, когда лечение сопровождалось такими вкусностями.       Гермиона с лёгким удивлением и радостью отметила, что вместе с привилегиями в виде отдельной башни и личной ванной к ним с Малфоем была приставлена домашняя эльфийка — Миникс. Аккуратная в своём вишнёвом переднике, она с улыбкой подала горячий, самозаполняющийся чайник и маленькое блюдце с десертами. Гермиона с интересом расспрашивала Миникс о её жизни, и, несмотря на сотни повторений, что эльфийка в восторге помогать такой госпоже, как Гермиона Грейнджер, она не уставала улыбаться и делиться мелкими радостями и заботами. В глубине души Гермиона понимала, что движение за свободу домашних эльфов всё ещё живо в её сердце, но пока она решила не настаивать, чтобы не напугать Миникс и сохранить с ней тёплые отношения. Миникс тихо улыбнулась, поставила чайник на стол и, с лёгким звонким хлопком, исчезла из гостиной, напомнив Гермионе о предстоящей встрече с директором МакГонагалл. В комнате вновь воцарилась тишина, и Гермиона, обняв кружку, глубоко вдохнула аромат успокаивающего чая, позволяя себе на мгновение расслабиться и настроиться на предстоящий день.       Драко спустился в гостиную, чтобы взять воскресную газету, и сразу заметил Гермиону, погружённую в работу. Она быстро и увлеченно что-то писала на пергаменте. Прытко пишущее перо Скитер явно бы позавидовало той скорости, которую развила в написании текста Гриффиндорская заучка. Гермиона сидела за столом, слегка наклонившись, и, не отрываясь от пергаментов и блокнота, аккуратно отпивала чай. Её взгляд был сосредоточен и серьёзен, губы чуть приоткрыты, словно она шептала слова, которые записывала.       Драко вновь замер в дверях, наблюдая за ней. Он не испытывал к ней ненависти — скорее, это была привычка быть на ножах, привычка, от которой они не могли избавиться, и, признавался он себе, отчасти виной был его собственный отвратительный характер. Он ощущал вину, которая жрала его изнутри. Ведь именно в его доме, на полу гостиной, его родная тётка оставила на Гермионе уродливый шрам. Он провёл не один месяц, ища способы помочь ей избавиться от этого напоминания, и, наконец, нашёл ответ. Но как преподнести это ей — он не знал. Между ними была пропасть, наполненная обидами и недоверием, а в её основе — его чувство вины, которое тяготило его словно тяжёлый груз.       – Ты вчера ознакомился с графиком нашего дежурства? – Гермиона не отрывалась от записей, стараясь свести общение к деловому, к обязанностям старост. Её перо скользило по пергаменту, но прожигающий взгляд просверливал ей переносицу и это было невероятно трудно игнорировать. Второй раз за это утро Малфой изучал её на расстоянии и это напрягало, потому что вместо привычной перепалки он просто молча смотрел.       – По вторникам и пятницам с десяти вечера, – ответил он, взяв газету и устроившись на диване. Он аккуратно развернул свежий выпуск, лежавший рядом с чайной парой на столике, и погрузился в чтение. В этот момент в дверь раздался неуверенный стук. Гермиона и Драко переглянулись — взглядом дав понять, что ни один из них не ожидал гостей. Драко с лёгким вздохом закатил глаза, встал, не выпуская газету из рук, и направился к двери.       – Сиди, я открою, – сказал он, и, не спеша, подошёл к двери, ощущая лёгкое напряжение в воздухе. В гостиной по-прежнему витал аромат свежезаваренного чая и тёплое свечение от камина, но тишина была нарушена — словно за дверью ожидало что-то, что могло перевернуть этот спокойный воскресный день.       — О, хорёк! А где Гермиона? — От двери донёсся звонкий голос Уизли. Грейнджер отложила своё занятие, поднялась и направилась к двери, но едва сделала три шага, как на неё налетел настоящий огненный тайфун в лице Джинни. Рыжеволосая волшебница, сияя от счастья, почти повисла на подруге, оглушая комнату своим звонким возгласом прямо в ухо Гермионы. — Он сделал мне предложение! — почти кричала Джинни, сияя от счастья. Звон в левом ухе заставил Грейнджер зажмуриться и невольно улыбнуться, поднимая настроение. Гермиона почувствовала, как в горле поднимается смешок — она явно не была последней, кто узнал о предстоящей свадьбе, и её желание уничтожать друзей на этот раз рассыпалось на мелкие, хрупкие осколки.       — Да, четырнадцатого числа здесь, — засмеялась Гермиона, подмигивая. Гермиона улыбнулась, наблюдая, как в голове её подруги зашевелились невидимые шестерёнки, отражаясь в её подвижной и эмоциональной мимике. Джинни широко раскрыла рот в протяжном «А-а-а», и почти мгновенно её губы вытянулись в немое «Оу», полное удивления и восторга.       — Ты знала?! — возмущённо воскликнула Джинни, упирая руки в бока и принимая стойку, напоминающую грозную позу её матери. Гермиона не смогла сдержать хохот, ухватившись за локоть подруги, который она подставила с улыбкой.       — Пойдем ко мне, — предложила Гермиона, — и всё обсудим.       Она взяла со стола блокнот и несколько пергаментов, аккуратно передала их Драко, который наблюдал за развернувшейся сценой, опираясь бедром о диван. Его взгляд был сосредоточен на листах, где Гермиона уже распределила обязанности на месяц.       — Если будешь с чем-то не согласен, сделай пометки — исправлю, — сказала она, не отрываясь от подруги. Драко кивнул и принялся внимательно изучать записи. Издалека с лестницы раздались возгласы Джинни о том, что Гермиона будет её свидетельницей и что им срочно нужно ехать за платьями в ближайшие выходные. Малфой хмыкнул, понимая, что лучшего шанса, чтобы заживить шрам Гермионы, и придумать нельзя. Оставалось только собраться с силами и предложить ей новое безумство. Он был уверен, что Гермиона не испугается и с радостью бросится в этот вызов.       В пятничный вечер в гостиной старост царила особая атмосфера — тёплая, уютная и в то же время наполненная напряжённым ожиданием. Драко, сидя на диване, аккуратно разложил перед собой несколько массивных фолиантов, которые, казалось, вот-вот прогнут небольшой журнальный столик. В его руках был пергамент с заметками, и он сосредоточенно готовил доклад по Нумерологии. В комнате царил мягкий свет лампы, который мягко отражался в старинных переплётах и переливался на стеклянной поверхности столика. Тихое потрескивание поленьев в камине и лёгкий аромат свежезаваренного чая создавали уют, который казался идеальным фоном для вечерних занятий.       За прошедшую неделю Драко с удивлением заметил, что между ним и Гермионой появилось гораздо больше общего, чем он ожидал. Они оба тянулись к одним и тем же книгам — Гермиона буквально зачитывала их до дыр, и, казалось, он видел в ней отражение своих собственных интересов. Их любимое время для занятий — поздний вечер, когда весь замок погружается в тишину, и только свет лампы и шелест страниц нарушают покой. Они оба с одинаковой неприязнью относились к Прорицаниям — предмету, который казался им полным туманных загадок, и совершенно ветреным, похожим на холодную погоду за окнами, когда лёгкий свист ветра задувал холод в камин. Их объединяла любовь к сливам и яблокам — свежим, сочным и ароматным, которые Миникс, их верная эльфийка, приносила в гостиную старост в бесконечных количествах, словно наполняя их пространство частичками лета и тепла.       Но больше всего Драко бесила мысль о том, что у Гермионы невероятно красивый смех. Он узнал это совершенно случайно.       В среду, когда учебный год только набирал обороты, Гермиона и Драко сидели в гостиной, закапываясь в книги так, что торчали только их макушки. Гермиона заняла парту для выполнения домашнего задания, и Драко, хоть и немного раздражённый несправедливостью, сидел на диване, неудобно скрючившись над журнальным столиком. Его раздражение быстро сменилось привычным спокойствием — он был воспитанным, хоть и с непростым характером, и не стал отбирать у Гермионы пространство. В глубине души он понимал, что за прошедшие семь лет далеко не всегда был с ней вежлив и благороден. Если быть точнее – никогда. Внезапно сливы, словно по волшебству, поднялись с тарелки и плавно поплыли в сторону Гермионы. Драко на мгновение прикрыл глаза, поражённый — во-первых, Гермиона только что показала, что умеет использовать невербальную магию, во-вторых, аромат сливы, казалось, наполнял всю башню старост. Сливы были везде — в вазочке над камином, на столах и даже на жёстком подлокотнике кресла. От Гермионы исходил лёгкий, едва уловимый шлейф слив, и Драко был уверен, что в её комнате, спрятанная под куполом прохлады, стояла ещё одна такая вазочка. Его раздумья прервал негромкий, возмущённый полушёпот.       — Да что не так-то?! — голос Гермионы звучал с лёгкой раздражённой ноткой, а её каштановая макушка покрутилась, словно в жесте непонимания.       — Неужели у тебя что-то может не получиться? — не упустил случая подколоть её Драко, его голос был ироничным, а глаза сверкали. Гермиона даже не подняла головы, сосредоточенно продолжая работать.       — Не ёрничай. Я взяла алхимию как дополнительный предмет и совершенно не могу разобраться в построении формул.       — Самоизучение? — раздалось из-за стопки книг приглушённое «угу». — Могу посмотреть?       Гермиона мгновение колебалась, а потом отодвинула стопку учебников и подала Драко исписанный формулами пергамент с помощью левитации. Она подперла щёку кулаком и с интересом наблюдала, как он неспешно изучал её записи. Его мимика была удивительно подвижной — он то хмурился, то поднимал бровь, то кивал, то кривил губы, словно разгадывая сложный ребус. Его перо плавно вырисовывало в воздухе загадочные узоры, понятные только ему.       — А ты точно хотела использовать олово? — вдруг спросил он, поднимая на Гермиону удивлённый взгляд. Гермиона испуганно вздохнула, поняв, что была поймана на подглядывании.       — Олово? Нет. Где ты там вообще олово взял? Я взяла свинец за основу.       Драко не стал акцентировать внимание на её замешательстве, аккуратно потер переносицу и ещё раз изучил записи. Несколько раз он черкнул перо по полям, перепроверил формулы и кивнул.       — Всё верно, просто ты перепутала знаки. Я сам допускал такие ошибки, когда немного занимался этим предметом.       Пергамент вернулся к Гермионе, и она, увидев аккуратные исправления, удивлённо подняла бровь — как же она могла допустить такую глупую, детскую ошибку? Она торопилась, была уставшей, и полчаса не могла найти ошибку.       — Спасибо! — Искренне поблагодарила Грейнджер, встречаясь в Малфоем взглядом и неуверенно потерла переносицу подушечкой указательного пальца. — У тебя чернила, вот тут… — она указала на пятно.       — Здесь? — Драко провёл пальцем по пятну, и в гостиной раздался звонкий, искренний девичий смех. Гермиона пыталась сдержать веселье, но смех прорывался, щёки покраснели от напряжения.       — Ты ещё больше всё размазал… — с улыбкой проговорила она, увидев озадаченное лицо Драко, у которого чернила были на половине лба и переносице. И хоть Гермиона понимала, что некрасиво смеяться над человеком, который тебе помог, остановиться она не могла. Возможно, сказался отвратительно пессимистичный эмоциональный фон за последнее время, но чернила на красивом аристократичном лице сейчас были безумно забавны. Малфой понимал, что может оскорбиться и сбежать с их гостиной в ванную, но ямочки на пухлых щеках и морщинки в уголках глаз кажется физически припечатали его к мягкой обивке дивана. Она смеялась так ярко, так неожиданно переливчато и звонко, что этот звук проникал куда-то в его грудную клетку легкой вибрацией и не выдержав щекочущего чувства в груди Драко прыснул и тихий низкий смех слился с перезвоном весеннего ручья исходящего от Гермионы. Её смех не был похож на жеманный вышколенный смех сестёр Гринграсс, со смехом Пэнси он тоже не стоял рядом, Паркинсон смеялась басисто, издавая звук похожий на хрюканье мопса…       — Прости! Я знаю, что опоздала, не могла найти в библиотеке одну книгу, — прозвучал звонкий голос Гермионы, и Драко вздрогнул, вынырнув из своих мыслей. Его взгляд скользнул по пергаментам, но затем он перевёл внимание на книгу, что держал в руках. Гермиона, не теряя ни секунды, швырнула сумку на мягкое кресло, и, прищурившись, наблюдала, как Драко листает нужный ей фолиант. Волшебница ткнула пальцем в сторону нужного предмета, прикусила губу несколько раз, и, собравшись с духом, спросила: — А тебе ещё очень нужна она?       Малфой на мгновение остановился, внимательно разглядывая обложку учебного пособия, затем, оставив аккуратную закладку, положил фолиант на стопку своих пергаментов.       — Думаю, вечером закончу с ней работать. Потом оставлю в гостиной, — ответил он, и Гермиона улыбнулась, с довольным кивком принимая ответ.       — Тоже Нумерология? Я не замечала тебя на семинарах, — с лёгкой улыбкой спросила она, и в этот момент призвала к себе тёплую кофту. С громким хлопком дверь её комнаты ударилась об стену, и Гермиона натянула мягкий, уютный свитер на блузку. Вечерами стены Хогвартса тянули леденящим холодом, и даже заклинания согревающей магии не всегда могли противостоять пронизывающему ветру. Осенние ночи были особенно холодны, и неумолимый ветер, свистя и разгоняя по коридорам крупицы магии, заставлял даже самых стойких волшебников искать тёплые уголки.       — Я захожу последний и всегда сижу на самой дальней парте, — пожал плечами Драко, направляясь к выходу из башни старост. Гермиона шла за ним, методично закалывая волшебной палочкой свои волосы, собранные в аккуратный пучок. Драко не мог не улыбнуться при виде этого привычного жеста — он заметил его ещё в их первое дежурство и до сих пор испытывал смешанные чувства, наблюдая, как она так с лёгкостью обращается с палочкой, которая служила оружием.       Гермиона была до одури забавной. Она смешно дула губы, когда хотела ответить что-то остроумное, но в моменте ей порой не хватало смелости. Она по-детски вскрикивала и подпрыгивала от неясных шорохов в тёмных углах башни — это было даже немного пугающе, видеть Героиню Войны, напуганную маленьким шорохом. Её карие глаза загорались задорными искрами, когда она находила книгу, которая её по-настоящему интересовала. Она высоко приподнимала подбородок, словно пытаясь стать с ним наравне, когда доказывала свою правоту или отвечала на его привычное хамство. Да, Драко признавал — Гермиона Грейнджер была забавной, и это было неоспоримым фактом. И да, это бесило.       Ночной Хогвартс окутала гробовая тишина, и дежурство старост проходило в тишине и спокойствии. Война оставила свой отпечаток даже на детях: первокурсники, напуганные рассказами в гостиных факультетов, не решались на ночные вылазки, а старшекурсники слишком хорошо помнили жестокие наказания брата и сестры Кэрроу. Стены замка, словно дремлющие в тишине, хранили спокойствие, а портреты, обычно оживлённые и болтливые, в этот час замерли в своих рамах, напоминая старые магловские фотографии. Тёмные коридоры, не такие безопасные, как в первый год, вызывали тревогу у обоих старост. Каждый неясный звук, каждый тёмный силуэт вызывали напряжённый взгляд и сдержанное дыхание. Ветер, проходящий сквозь замок, издавал свистящий звук, наполняя ночную тишину лёгким холодом.       Пройдя закреплённые за ними этажи, старосты, наконец, возвращались в свою башню. Драко, нервно перебирая в кармане мантии несколько галеонов, замедлился, пытаясь собрать мысли. Ему предстоял разговор с Гермионой — не о делах старост, не о домашних заданиях, а о чём-то личном, сложном. Сложном для него, для человека, привыкшего прятать чувства за маской холодного спокойствия. Сложном, потому что перед ним в нескольких шагах стояла не просто коллега, а она — Гермиона.       — Грейнджер, ты можешь меня выслушать? — голос Драко звучал неуверенно, прерывая тишину. Гермиона обернулась через плечо, и в свете голубого свечения заклинания «Люмос» её карие глаза встретились с его. Кивнув, она отвела взгляд, словно пытаясь унять нарастающее в груди волнение. В этот момент оба почувствовали, как неосознанное желание взглянуть в глаза друг другу сковывает дыхание. Гермиона, не желая показывать свою слабость, поспешила отвернуться, а Драко мысленно поблагодарил её за этот жест — он не был готов встретиться с её взглядом, боясь, что уязвимость накроет его с головой и помешает разговору.       — В общем, — начал он, — мне жаль, что тётушка Беллатриса пытала тебя. И я хотел бы сгладить впечатление о семьях, к которым я имею прямое отношение — Блэк и Малфой.       Гермиона, открывая дверь в башню, спокойно ответила:       — Не напрягайся. Твоей вины здесь нет. Ты бы ничего не смог сделать в тот момент. А у Блэков есть… были и есть прекрасные представители — Сириус и Нарцисса.       В её голосе звучали сложные чувства. Она знала нескольких представителей семьи Блэков — каждый был особенным. Сириус — весёлый и добродушный, не скрывающий своих мотивов. Андромеда Тонкс — спокойная и нежная, всегда поддерживавшая тылы «Ордена Феникса», заботливая и не делящая людей по кровному статусу. Беллатриса — личный кошмар Гермионы, властная и озлобленная. Нарцисса — самая загадочная, женщина, чью храбрость и жертвенность она глубоко уважала, но в то же время видела в ней актрису, скрывающую истинные чувства. Она много лет безоговорочно следовала за мужем, которого не поддерживала.       Гермиона остановилась на мгновение, глубоко вздохнула и продолжила:       — Семья Блэков — это сложный узор из традиций и воспитания, но даже в их рядах есть те, кто выбирает свои принципы и мораль. Для меня впечатление о них — скорее позитивное, чем негативное.       Драко молчал, похоже он ожидал, что разговор пойдёт в другом направлении. Гермиона же не винила никого за те пытки, что ей пришлось пережить, кроме себя — за то, что не смогла продумать, как убежать от Егерей. Для неё этот разговор не имел никакого смысла.       Медленно она направилась к лестнице, не дождавшись, когда Драко решит что-то сказать. Но его тонкие пальцы нежно, но решительно поймали её за запястье, останавливая на мгновение.       — Постой, — тихо, но решительно произнёс Драко, мгновенно разжимая руку, словно желая показать, что не собирается удерживать её силой. Его бледная ладонь, едва заметная в свете луны, словно просила доверия. Гермиона, неуверенно глядя на своё запястье, перевела взгляд на руку Малфоя и кивнула. — Я знаю способ избавить тебя от шрама. В честь моих извинений, — произнёс он, не в силах встретиться с её взглядом, отводя глаза в сторону. Его голос звучал тихо, но в нём звучала искренность, которую Гермиона не могла не заметить.       Она прикусила нижнюю губу, глаза её наполнились смесью сомнения и надежды. Шрам на предплечье — это не просто отметина, это напоминание о боли, о прошлом, от которого не так просто избавиться. Магия крови — коварная и неумолимая, и сотни книг, и лучшие колдомедики Британии не могли предложить лёгкого решения. Водолазки и блузки с длинными рукавами стали её неотъемлемой защитой. Что же мог предложить Малфой — она не могла и предположить, и это одновременно пугало и интриговало.       — Что нужно сделать? — её голос, звонкий и решительный, прорезал паузу, звучал громче, чем она ожидала. Драко, словно сдерживая волнение, снова прокрутил в пальцах галеон, словно это помогало удержать мысли в нужном русле.       — Довериться мне, — произнёс он, и слова звучали словно вызов. — Магия крови может быть отменена лишь магией крови. Нам придётся сделать то же, что и Беллатриса. И это будет больнее, чем в первый раз.       Вслух эти слова звучали словно безумие — он просил её довериться Пожирателю смерти. Сюрреализм ситуации сжимал грудь, и Драко наблюдал, как Гермиона, не отводя взгляда, сосредотачивается на невидимой точке в пространстве. Она медленно провела пальцем по шраму, спрятанному под колючей тканью свитера. Проходить через этот ад снова не хотелось, но что-то в голосе и словах Малфоя заставляло её поверить и рискнуть. Она на мгновение взглянула на пляшущие в камине тени, отражающиеся на пушистом ковре, и в её глазах мелькнула решимость. Доверие — это риск, особенно когда перед тобой стоит человек с тёмным прошлым, но он выбрал сторону света в решающей битве. И всё же он — сын своего отца, воспитан на жёстких устоях чистокровного общества. Либо она была безумной, либо просто слишком сильно верила в то, что люди могут меняться. Хотя, может, это — одно и то же?       — Тебе придётся наложить на меня «Силенцио», — тихо сказала Гермиона, глядя в глаза Драко. Он кивнул, молча указав в сторону ванной комнаты, и медленно направился туда, давая Гермионе сделать выбор — пойти за ним или отойти.       Летние вечера под домашним арестом тянулись тягуче и мучительно. Драко часто сидел в своей комнате, погружённый в тёмные мысли и попытки понять работу магии своей тётки — Беллатрисы. Она была невероятно дотошной и экстравагантной в искусстве пыток, изобретая собственные заклинания с извращённым упоением и наслаждением, вкладывая в них всю свою тёмную фантазию. У Драко не было подопытных — и, чтобы понять суть заклинаний, он с неумолимой решимостью рассекал свою кожу, оставляя глубокие, болезненные шрамы, которые днём казались невыносимой болью, а ночью — напоминанием о собственных ошибках и страхах. Только к осени, после многих попыток и неудач, ему удалось собрать контрзаклинание.       Нет, он не стал фанатом Золотой троицы и не ринулся спасать убогих и обиженных. Он не стал героем. Но почему-то, поздними вечерами перед глазами вставал искрящийся карий взгляд и дерзкая ухмылка на искусанных пухлых губах. Она — Золотая девочка — своими аргументами, своей решимостью и силой воли перевесила чашу весов в пользу его матери. Драко не умел извиняться и редко признавал свои ошибки, но в глубине души он знал: слова — пусты, а действия — вот что действительно важно. Он хотел поблагодарить Гермиону, хотел сказать, что понимает, как больно было ощущать на себе заклинание Беллы. Если бы она сейчас повернула и ушла в свою комнату — он бы не осмелился обвинить её в трусости. Но она шла за ним, шурша свитером и школьной блузкой, её осанка была гордой и решительной, но шаркающие шаги выдавали всю неуверенность и сомнения, которые она пыталась скрыть.       — И свяжи меня, — её голос прозвучал твёрдо, но с оттенком тревоги, — чтобы я не смогла сопротивляться.       Гермиона медленно закатала рукав, обнажая бледные, но отчётливые буквы на загорелом предплечье — шрам, оставшийся после тёмной магии. Она медленно опустилась на пол ванной комнаты, зная, что не сможет выдержать боль стоя — тело обязательно рухнет, сжимаясь в конвульсиях. Драко, сдерживая волнение, наложил на Гермиону заклинания «Инкарцеро» и «Силенцио» — связывая её и заглушая голос. В его мыслях звучало тихое извинение за то, что он сейчас собирался сделать. Он бы никогда добровольно не стал участником подобной экзекуции, и, несмотря на то, что на его предплечье навсегда красовалась тёмная метка — он не был садистом и извергом.       Драко не мог сказать, что когда-либо по-настоящему ненавидел золотую девочку. В детстве он был несносным мальчишкой, уязвлённым тем, что эта маленькая маглорожденная выскочка была лучше его почти во всём — умнее, настойчивее, смелее. Это чувство зазнобы, зачаток ревности, со временем превратилось в привычку, в привычку, что подпитывала его гордость и упрямство. Но в тот момент, когда он увидел Гермиону, рыдающую на полу его дома, что-то внутри нестерпимо сжалось и пошатнулось. Это была уже не та «Гриффиндорская заучка» с вороньим гнездом на голове, не «зубрила» и не «мерзкая подружка» Поттера. Перед ним была девушка — живая, уязвимая, простая и настоящая.       Её рыдания, сдавленные и горькие, эхом отражались в холодных стенах, и в этом звуке была вся та боль, что не мог унять ни магический щит, ни заклинания. В её глазах горел огонь — огонь борьбы, огонь, что не гас, даже когда шансы на победу казались равны нулю. Она сражалась, как настоящая львица, с гордостью и несломленной волей, и в этом была её настоящая сила. Драко не мог не восхититься — восхититься тем, чего ему самому так не хватало в жизни.       Он стоял, не в силах отвести взгляд, и в груди его поднималось чувство — не простая жалость, не привычная вражда, а что-то новое и неуловимое. Взрастило ли это чувство уважения к Гермионе? Он не был уверен. Они по-прежнему оставались Малфоем и Грейнджер, Слизеринцем и Гриффиндоркой, но что-то в этом противостоянии уже не казалось прежним. Он не мог и не хотел её оскорблять — не ту Гермиону, что за руку с Поттером вытаскивала на свет шкуры его семьи от заключения в Азкабане, не считая Люциуса, не ту, что с вызовом смотрела ему в глаза на холодном каменном полу Мэнора, не ту, что сейчас сидела на полу их общей ванной, вытянув руку в его сторону, отбросив страх и доверившись ему.       В этом моменте, в этом молчании, в этом взгляде — было что-то новое, что-то, что не поддавалось простым словам. Они всё так же оставались Малфоем и Грейнджер, но теперь их отношения обретали новый, глубокий смысл, который не поддавался привычным ярлыкам и предрассудкам. В этом тихом, почти священном пространстве, наполненном слабым светом и едва слышным дыханием, зарождалась нечто, что могло изменить их обоих — не врагов, не союзников, а просто двух людей, стоящих на пороге чего-то нового. Гермиона пристально всматривалась в вычерченное слово, словно в нём таилась последняя надежда, а Драко, глубоко вздохнув, опустился рядом на колени. Его рука крепко сжала её запястье, и, вытянув палочку, он произнёс заклинание. На кончике древка вспыхнуло изумрудное пламя, холодное и живое, словно пульсирующая энергия. Внезапно древко вонзилось в её кожу, и Гермиона вздрогнула, сжалась, но не отступила.       Магия связывающих пут, казалось, должна была сдерживать её, но боль была невыносимой. Она рвала нити Инкарцеро мощными рывками, словно в отчаянной борьбе с невидимыми оковами. Каждое её движение вырывалось из глубины, и с каждым рывком её собственная магия вырывалась наружу, словно буря, разрушая и сжирая заклинание Драко. Его сила, и так изнурённая, казалась хрупкой и неустойчивой на фоне её мощной воли. Ветер магии сотрясал пространство ванной, заставляя дрожать стены, срывая с креплений шкафы, и давя на Драко, словно пытаясь оттолкнуть от Гермионы.       Карие глаза Гермионы, расширенные от боли и напряжения, не отрывались от палочки Малфоя, который, несмотря на всё, с предельной осторожностью и вниманием следовал за вычерченными буквами, словно в танце, где каждый шаг был на вес золота.       — Посмотри на меня, Грейнджер, — голос Драко был крепким и тихим, словно якорь в буре. Она подняла глаза — почти чёрные от слёз, и увидела в глазах напротив не холод, а поддержку и решимость. — Смотри на меня и дыши глубоко, — он тихо повторял, а его большой палец мягко вырисовывал круги на её руке, успокаивая, словно тихая мелодия. Его слова сливались в неразборчивый шёпот, но Гермиона не нуждалась в них — всё её внимание было приковано к уверенности в его взгляде.       Грудь сдавливала боль и рыдания, горло горело от беззвучного крика, но Драко, словно невидимый наставник, показывал, как дышать — сжимая запястье на выдохе, он помогал ей выровнять дыхание. Медленно, но верно, Гермиона повторяла за ним, и боль, словно отступая, притупилась. Дыхание выровнялось, а нити заклинания, рваные и ослабленные, болтались на сгибе её локтя, словно отжившие своё.       Их взгляды, словно стальной трос, связывали их в этом моменте — крепко, неотвратимо, заставляя думать и чувствовать.       — Сейчас закончим всё одним заходом, — голос Драко был твёрд и решителен. — Чем дольше мы тянем, тем сильнее боль. Если хочешь — лучше ляг. Голубые нити растворяются вокруг её тела. Девушка медленно кивнула, опускаясь на холодный кафель в ванной, видя небольшую лужицу собственной крови, тошнота подходит к горлу и Грейнджер поднимает взгляд к серым глазам, цепляясь за уверенность Драко. Ведь в себе она сейчас ни капли не уверена. От боли туман в голове сгущается, и она готова довериться самому Драко Малфою, школьному врагу и бывшему пожирателю смерти.       Образ Малфоя становится эфемерным, то, что она успела запомнить, видя, как он склоняется над ней еще ниже, а сейчас пелена слез смывает всю видимость. И она плачет. Даже тогда, когда тонкие ледяные пальцы смазывают её рану экстрактом бадьяна, она плачет, потому что к раздирающей боли прибавляется жжение от мази.       Она хотела взглянуть на него, понять, почему его руки такие обжигающе ледяные, но веки тяжело опускались, и она не могла их удержать. Гермиона не знает, что закрытые веки – её спасение. Драко выглядел измождённым, почти мёртвым — бледная кожа, с прозрачными синими венами, казалась хрупкой, словно фарфор. Вся ванная была испачкана каплями крови, разлетевшимися от мощи магических вспышек — зрелище, от которого сжимались внутренности в спазме тошноты.       Гермиона медленно приходила в себя, чувствуя, как сознание, словно после долгого погружения, постепенно возвращается к ней. Она словно сквозь туман осознавала, что кто-то несёт её на руках — тяжесть тела, тепло, тихое дыхание рядом. Прошло, казалось, не меньше двадцати минут, прежде чем её организм начал восстанавливаться, возвращая силы. Открыв глаза, она увидела знакомую гостиную — мягкий свет свечи, тёплый уют, знакомые вещи. На журнальном столике рядом стояла кружка с чаем — тёплый, ароматный, облепиховый с медом, словно маленькое спасение. Она медленно села на диване, осторожно взяла кружку в руки и сделала глоток. Горло, ещё надсаженное и болезненное, мягко обволокло тепло чая, мед щипал ранки, словно напоминая о нежности и заботе.       — Как ты? — вдруг прозвучал тихий, осторожный голос, и Гермиона вздрогнула от неожиданности. Несколько капель чая упали на колени, впитываясь в джинсы.       — Жить буду, — с лёгкой улыбкой ответила она, — но бывало и лучше… — голос её был хрипловат, горло всё ещё саднило. Она медленно подняла глаза и встретила взгляд Драко, который сидел в углу гостиной, сосредоточенно погружённый в написание доклада. На его бледной щеке мягко играли блики от зажжённой свечи, и Гермиона невольно задержала взгляд на острой скуле, на тонких светлых бровях, чуть темнее его светлых волос. Но в тот же миг, словно осознав себя, она быстро отвела взгляд, стараясь не показывать, что её взгляд задержался на нём. Гермиона отставила кружку, аккуратно закатала рукав рубашки и внимательно посмотрела на розовый, ещё не заживший шрам. Надпись на коже оставалась чёткой и читабельной, но болезненный розовый оттенок с корочкой застывшей крови вселял надежду — надежду на исцеление.       — Перед сном смажь ещё раз бадьяном, — тихо посоветовал Драко, — к утру должно затянуться. Возможно, останутся бледные штрихи, — он вздохнул, — магия Беллы проникла глубоко, прости.       — Что ты! — Гермиона с лёгкой улыбкой покачала головой, её глаза светились благодарностью и облегчением. — Спасибо тебе! Это было ужасно, но я уже вижу — шрамы могут зажить. Не как весной… Спасибо, Малфой.       — Я сделал лишь то, что должен был, — ответил он, вставая. — Хорошей подготовки к свадьбе Поттера, — с лёгкой иронией добавил он, оставляя на столике фолиант по Нумерологии и флакон с бадьяном.       Гермиона задумчиво проводила его взглядом, пока он не скрылся за поворотом лестницы. Драко Малфой открывался для неё с новой, неожиданной стороны — стороны, которая завораживала и вызывала тихое восхищение. Да, Драко Малфой завораживал.