Глава 4

Когда она училась здесь, Хогвартс был просто старым замком с магией и дурным характером. Скрипучие лестницы, портреты, дурацкие привидения, мерзкие слизеринцы — стандартный набор. Сейчас это было что-то другое. Слишком живое. Слишком тяжелое. Как будто замок оброс чужими чувствами, напитался ими, стал тяжёлым, влажным, давящим. С тех пор, как она вернулась сюда уже не студенткой, а «преподавателем», ощущение было одно, что её засунули в консервную банку с гормональными психами и сказали — «улыбайся и учи их блокировать тёмные проклятья». Она хотела в рейды. В нормальную работу. Пот, кровь, чёткие задачи, чёткие цели, адреналин, отчёты, закрытые дела. Артефакты, чёрные маги, грязная улица, хруст костей и щёлкающие наручники — всё, к чему она привыкла. Всё, где она была лучшей. А вместо этого каждое утро — класс ЗОТИ, ряды деревянных парт, не выспавшиеся лица, и этот чёртов замок, который из их эмоций делал ядерные взрывы. Её бесило, насколько сильно всё изменилось за эти годы. Будто здание стояло на старом фундаменте, а всё остальное перекроили, не стены — атмосферу. Как будто, кто-то засунул артефакт в школу. В коридорах стоял густой, липкий фон — возбуждение, тревога, ревность, злость, подростковая истерика, умноженные в десять раз. Иногда казалось, что воздух можно резать ножом. «Эмоциональная магия нестабильна, Хогвартс усиливает чувства учеников…» — говорил Дамблдор, а Гермиона думала лишь о том, как Джеймс чудесно “забыл” упомянуть, куда именно её отправляет. Она ненавидела его за это ровно три вечера. На совместном рейде она на нём отыгралась. Потом злость сместилась — на сам замок.

***

Первые дни были терпимы, знакомые коридоры, только чуть чужие, больше людей, больше шума. Она быстро настроилась, расписание, уроки, отчёты Джеймсу по камину вечером. Коротко, сухо, без лишних эмоций: состояние аномалии, фиксация всплесков, поведение учеников. Всё по схеме.   Но уже через две недели стало ясно, что это не просто «фон». Это система, которая давит, щупает, пробует.   Ученики начали срываться. Кто-то внезапно устраивал истерики из-за малейшей оценки. Кто-то рыдал в коридоре из-за того, что в ответ не улыбнулись. Кто-то шёл на драку, потому что его случайно задели плечом. Замок цеплял любую искру и раздувал в костёр. И на этом фоне она ощущала себя чужеродным элементом. Слишком холодной, слишком собранной, слишком взрослой. На неё аномалия не действовала. На преподавателей — тоже. Всё это гормональное безумие скакало вокруг, а она стояла в центре, как единственный трезвый человек в баре, где все были в говно.

***

И всё-таки сентябрь врезался не датами, а ощущениями. Ей достались признания в любви уже на второй неделе. Сначала один пятнадцатилетний идиот после урока остался, переминался с ноги на ногу, раскраснелся до ушей и выдавил, что «вы самая… красивая и умная ведьма, которую я когда-либо видел».   Она смотрела на него и понимала, что это не он. Точнее, не весь он. Да, подросток, да, гормоны, да, красивая учительница с идеальной осанкой, стянутыми в хвост волосами и голосом, который не верещит. Но то, как у него тряслись руки и как ломался голос — это было влияние замка.   — Научитесь хотя бы щит ставить, прежде чем разбрасываться такими фразами. Вон — дверь. И головой о косяк не убейтесь. — резко ответила она. Он убежал, красный, как грифиндорский флаг. На следующий день к нему присоединились ещё двое — один с попыткой подарить ей шоколадную лягушку, второй с невнятным «вы мне очень… ну…» и взглядом, упирающимся ей в грудь. Замок просто брал их детскую влюблённость, сексуальное любопытство и стыд, перемалывал и выдавал наружу в виде нелепых признаний. Это было одновременно смешно и омерзительно.   Она делала пометки в отчёте Поттеру: «Случаи повышенной фиксации на преподавателях, аномалия усиливает либидо у старших курсов, но направляет по ближайшему объекту». Голос был спокойный, холодный, как подобает аврору, но внутри пылало раздражение. Она здесь не для этого.

***

На третьей-четвёртой неделе, когда первичная новизна учебного года встала, как пыль, начали всплывать настоящие характеры. Домашки — не сданы. Ответы на уроках — через губу. Злость, мат через зубы, попытки спорить, закатывать глаза.   Гермиона ловила себя на том, что ей легче было вломиться в логово чёрных магов, чем объяснять семнадцатилетнему идиоту, почему «Авада Кедавра» — не просто «заклинание, которое все знают из слухов». Особенно раздражал Малфой. Он сидел обычно расслабленно, откинувшись на стул, с видом человека, которому до пизды всё, что здесь происходило… но напряжение от него шло такое, что иногда хотелось просто кинуть в него чем-нибудь тяжёлым, чтобы он или сорвался, или замолчал. Узкий прищур, ленивые, ядовитые реплики. Он не хамил открыто — он поддевал. Скользкие, тонкие, уклончивые фразы. Словно проверял, где у неё границы. И под всем этим — странное чувство. Не злость. Не чистое раздражение. Что-то более тягучее. Замок давил на него так, что это чувствовалось даже на расстоянии. Иногда, когда она проходила рядом, мельком замечала, как у него чуть дергается кадык, как он сцепляет пальцы в замок, как быстро отводит взгляд. Будто организм выдавал реакцию, которую его мозг не успевал контролировать.   Он почти всегда был злой, но злость от него шла связанная с чем-то ещё — с напряжением, с яростью на самого себя. А Хогвартс это с удовольствием раздувал и возвращал в умноженном виде. Гермиона списывала это на возраст, характер и фамилию. Слизеринский отпрыск, избалованный, привыкший к вниманию. В её мире таких приходилось вязать лицом в пол. Один раз, проходя по коридору, она наткнулась на забавную картину, Астория Гринграсс , ученица шестого курса Слизерина буквально висела на Малфое. Её длинные пальцы цеплялись за его мантию, грудь прижата к его боку. Астория что-то шептала ему в самое ухо своим сладким тоненьким голосочком. Малфой стоял, напряжённый, как стальная проволока, на лице — смесь усталости, раздражения и того самого, жгучего, неконтролируемого возбуждения, которое кастрированная эмоциональная магия выдавала на максимум. Гермиона проходила мимо, иронично отметила: — Мисс Гринграсс, вы, похоже, перепутали урок ЗОТИ с практикой по анатомии. Рекомендую не мешать мистеру Малфою дышать.   Астория дёрнулась, вспыхнула, отлипла от него, бросая на Гермиону яд и стыд в одном флаконе.  Малфой скользнул по Гермионе взглядом. Коротким. Резким. С ненавистью. С чем-то ещё, что он пытался придавить.   Её это забавляло. Вся эта подростковая липкая драма. Вздохи, попытки привлечь его внимание, шёпот в углах. Замок раздувал их вожделение до уровня физиологического припадка.   И всё же в том, как Гринграсс на него навешивалась, как он сжимал челюсти, было что-то, что чуть-чуть, на уровне тонкого, едва уловимого раздражения, её напрягало. Как заноза под ногтем. Мелочь, но хотелось выдернуть. Она скинула это на общую усталость. Свой двадцать восьмой день рождение она не отмечала.

***

Самый показательный случай произошёл в конце сентября, когда она окончательно убедилась, что это не просто “гормоны”. Поздний вечер. Коридор на третьем этаже. Воздух — густой, тяжёлый, пропитанный смесью смеха и шёпота из близлежащих комнат. Она шла с обходом после совещания с Дамблдором, уже с отчётом наполовину сформированным в голове. И наткнулась на них. Два старшекурсника — шестой курс, если память не изменяла. Девушка прижата к стене, одна нога обвивает бедро парня. Форма растрёпана, рубашка наполовину расстёгнута. Его рука под её юбкой, её пальцы вцеплены в его волосы.   Они были в таком состоянии, что как будто мир в этот момент вокруг них не существовал. Глаза стеклянные, дыхание рваное, заклинание тишины на коридоре — очень умное, очень вовремя.   Но она видела магию. Видела, как вокруг них воздух вибрирует, замок, как мерзкая, довольная тварь, держал их внутри купола, усиливая каждый вздох, каждый стон в десять раз. Не просто “возбуждение подростков”. Скрученное, гипертрофированное, доведённое до грани потери контроля состояние. — Протего Максима. — её голос резанул пространство. Щит встал между ними, как стена. Парень, запыхавшийся, с мутным взглядом, отшатнулся, едва удержав равновесие. Девушка взвизгнула, от неожиданности попытавшись прикрыться, хотя скрывать там уже было почти нечего. — Хватит, — холодно. Без крика, но тоном, от которого обычно взрослые маги начинали подбирать слова. — Профессор, мы… это… — парень пытался собрать фразу, но его всё ещё трясло.   Её уже бесило не то, что они делали и как замок давил на них.   Дамблдор появился только после её патронуса. Его глаза за стеклами полумесяцев были серьёзнее, чем обычно. — Полагаю, это очередной всплеск, — спокойно сказал он, глядя на студентов. — Это не всплеск, — отрезала Гермиона. — Это сорванный тормоз. Ещё пять минут — и вы бы получили живой учебник по магической зависимости от артефактных полей. Они вдвоём разруливали ситуацию, студентов развели по разным помещениям. Одного — в пустую классную комнату, под запирающее заклинание и наблюдение заколдованного зеркала. Вторую — в гостевую спальню, под мониторящие чары.   Она сидела в коридоре между двумя дверьми, чувствуя, как возбуждение внутри комнат постепенно падает. Как эмоциональное поле, нагнанное Хогвартсом, развеивается, оставляя после себя только стыд, усталость и тяжёлое дыхание. Дамблдор молчал долго. Потом тихо сказал: — Теперь Вы понимаете, почему мне понадобилась именно ваша помощь, мисс Грейнджер? — Вы хотите, чтобы я стерегла детский сад на усилителях чувств. Великолепно. Это именно то, ради чего я учила боевую магию. — сарказм плескался в ее тоне. Он ничего не ответил. И это бесило ещё больше.

***

Осень тянулась вязко. Не посменно, не по неделям, а сплошной массой. Она жила по режиму, но внутри всё сопротивлялось. Уроки. Проверка домашних. Замечания за поведение. Вечерние обходы. Каминные разговоры с Поттером, в которых она говорила ровнее, чем чувствовала, Министерство, расследование. Каждый день Хогвартс подсовывал что-то новое, взрыв ревности в коридоре, истеричный смех на уроке, слёзы из-за несуществующей обиды, подростковое «я ненавижу всех» доведённое до того, что стекла дрожали. И сквозь всего этого — Малфой. Он раздражал постоянством. Раздражал тем, как его злость росла с каждым днём. Тем, как он смотрел на неё — не как на учительницу. Не как на женщину. Как на проблему. Как на источник того, с чем он сам не мог разобраться.   Иногда, когда она стояла у стола, объясняя новое проклятие или защитное плетение, она чувствовала на себе его взгляд — тяжёлый, упёртый. Из тех, что чаще бывают у взрослых мужчин, привыкших получать желаемое, а не у восемнадцатилетних мальчишек.   Её это напрягало.

***

Октябрь вошёл в Хогвартс не по календарю, а по ощущениям, воздух стал холоднее, а замок — раздражённее. Магия будто сгущалась в углах, как сырость. Гермиона поняла: Это структура. Система. Механизм, который работает по чьим-то правилам. Нервы были на пределе. Вибрация замка была слишком чёткой — не природной. Такой след оставляют только старые, забытые конструкции, встроенные много лет назад. Либо ритуалы. И она начала копать. После уроков, когда студенты уже бродили по общим комнатам, а преподаватели запирали классы, она уходила туда, куда нормальные люди не заходят без крайней необходимости. В старые крылья. В лестницы, что ведут к комнатам, заброшенным ещё до её рождения. Серые, пыльные коридоры. Витые железные двери, запечатанные с довоенных времён. Пахло плесенью, старой магией, чем-то… забытым. Она проверяла всё: - нити заклинаний в стенах; - возможные ловушки; - остаточные следы артефактов; - скрытые комнаты, которые реагировали на присутствие сильного мага. Дважды её чуть не заперло в маленьком квадратном помещении — стены сдвигались, реагируя на энергию. Хогвартс словно узнавал её, злился, шептал, подкидывал тени на периферии зрения. Это поведение было ненормальным. Такое ощущение, будто в фундаменте работает чёртов механизм, запрограммированный усиливать эмоциональные реакции в присутствии магов. — Не беси меня, — шипела она в пустоту, освещая путь узким лучом Люмус Максима. — Я сюда не ловушки пришла ловить. Замок отвечал металлическим стоном в трубах.

***

Мадам Пинс уже перестала удивляться, когда профессор Грейнджер приходила к ней после отбоя и требовала «всё, что у вас есть по эмоциональным полям, паразитной магии, усилителям чувств, ритуалов, магическим резонаторам и… да, по древним артефактам тоже». Она рылась в книгах до ночи: - трактаты древних мастеров по магическим полям, - монографии про «живые здания», - исследования аурных колебаний в закрытых пространствах, - старые работы по нестабильной магии замков. Чем больше она читала, тем больше злилась. Почти все источники сходились во мнении: сам по себе замок не может так усиливать эмоции. Для этого нужен катализатор. Артефакт. Кровь, или структура, впаянная в фундамент. Но ни одной записи о подобном проекте в Хогвартсе не было. Ни. Одной. А вот намёки — были. В нескольких старых книгах страницы были вырваны слишком аккуратно, словно кто-то не хотел, чтобы определённые ритуалы эмоционального контроля когда-либо увидели свет. И это её настораживало.

***

Раз в несколько дней она исчезала из школы, официально — «по запросу Дамблдора». На деле — шла в Министерство. Туманное, холодное утро, запах кофе и бумаги. Она проходила мимо дежурного, только кивнув знакомым. Архивы Министерства — лабиринт из папок, коробок, свитков. Пыль. Тишина. Запах чернил. Она перелопатила: - акты реконструкций Хогвартса за последние 150 лет, - отчёты Строительного департамента о проведённых чарах, - переписи магических предметов, - списания артефактов, - всё, что хоть косвенно могло указать на вмешательство извне. И чем глубже она рылась, тем сильнее росло её подозрение, что что-то было сделано тайно. За пределами протоколов. Один документ особенно зацепил: пожелтевший отчёт о «незапланированном выбросе магии» в Хогвартсе в конце 70-х. Подписи размазаны. Даты — неполные. Комментарии — вычеркнуты. Но в углу страницы сохранилось крошечное слово: «коррекционный». Оно было зачёркнуто, но не полностью — словно того, кто это делал, торопили. Она выписала все на бумагу, хотя и знала, что Поттер потом будет орать.

***

Сириус всегда был тем, кто говорил то, о чём другие молчат. И она несколько раз специально ловила его в отделе или вызывала через камин. — Эмоциональная магия? — он поднял бровь, отпивая кофе из большого кружища. — В Хогвартсе? Это уже весело. — Веселого мало, — холодно сказала она. — Это систематическое усиление чувств. Такое не создаётся само. Сириус задумчиво подёргал себя за подбородок. — Был один слух… старый, но его никто не подтверждал. — Говори. — В семидесятых кто-то хотел встроить в фундамент Хогвартса артефакт Для «эмоциональной коррекции студентов». Её глаза сузились. — Кто? — То ли комиссия по воспитательным мерам, то ли кто-то из консервативных членов Совета, но проект закрыли. Официально. «Официально» — значит, могли закончить тихо. Сириус подал ей тонкую, старую папку. — Там черновые наброски. Нашёл в хламе у старшего специалиста по артефактам. Возможно, пригодится, но ничего не бери с собой в Хогвартс, если не уверена, что Дамблдор не против… или что он не за. Она хмыкнула. — Если он за — это ещё хуже.

***

Каждый раз, возвращаясь в Министерство, она заглядывала в свой отдел. Чужая кружка на её столе. Новые дела, подшитые не так, как она привыкла. Пахло работающей командой и отсутствием её самой. — Соскучилась?— дразнил её Поттер. — По порядку в делах — да, — отрезала она. — По вам — нет. Поттер подкинул ей отчёты. — Ты уверена, что это не просто магический всплеск? — Джеймс, — холодно произнесла она, — всплеск не усиливает сексуальное напряжение у семнадцатилетних так, что у них дрожат руки. Сириус прыснул в кулак. Поттер поморщился. — Хорошо. Это не спонтанность. Это кто-то сделал. Гермиона складывала отчёты в стопку, и с каждым документом внутри неё натягивалась тонкая струна. Кто-то. Когда-то. Где-то в самом сердце Хогвартса. Она чувствовала это каждым своим нутром.

***

Он ждал её у камина в Министерстве, сидя на столе, покачивая ногами, как мальчишка, которому слишком тесно быть взрослым. — Ну-ну, — протянул он, увидев её. — Лицо у тебя как у человека, который только что узнал, что я влюблен в тебя. Она устало выдохнула, снимая перчатки. — Сириус… — Да, дорогая? — Не «дорогая». — Но мне нравится. — Мне — нет. Он усмехнулся, но мягко. Как будто слышал это тысячу раз и каждый раз готов был услышать снова. — Ладно. Укусила — заслужил. Она не смогла не улыбнуться. Совсем чуть-чуть. Он заметил — и нагло наклонился, будто ловя этот момент. — Ага! Вижу улыбку. Я уже победил. — Это улыбка усталости. — Выглядела лучше. — Сириус… — она покачала головой, но без раздражения. — Ты понимаешь, что из нас бы ничего не вышло? — Разумеется, — легко. — Но это не мешает мне притворяться, что я ужасно в тебя влюблён. — Ты не влюблён. — Неа. Мне просто нравится бесить тебя. Она фыркнула. Он стал серьёзнее — почти. В его голосе появилось то редкое, настоящее тепло: — Я за тебя переживаю, Гермиона. Не как… — он махнул рукой, — не как мужчина, который строит планы, а как твой друг. Семья. Он коснулся её плеча лёгко, неприлипчиво: — Твой мозг гениален, но ты одна против чертового Хогвартса. Иногда… ну, знаешь… неплохо бы позвать кого-то, кто умеет взрывать стены, а? — Взрывать — ты умеешь, — сказала она мягко. — Для тебя — что угодно. — Сириус. — Да? — Платонически. — Платонически, — повторил он, поднимая руки. — Но я всё равно буду флиртовать. — Знаю. — И ты всё равно будешь ставить меня на место. — Тоже знаю. Он улыбнулся — широко, искренне, по-мальчишески. — Как мы вообще подружились? — Когда-нибудь составлю таблицу. — Хех. Только не рассказывай Поттеру — он решит, что от меня надо держаться подальше. — Ему не надо это решать. Я сама скажу. Сириус громко рассмеялся. — Ну что ж, моя неприступная Грейнджер. Покажешь мне завтра свои жуткие документы? — Может быть. — Значит, покажешь. Она покачала головой, но всё же дала ему папку. Он делал вид, что боится, но на самом деле — гордился, что она доверяет. И в этом была вся их динамика, он — вечный флирт, она — вечная Твердыня, и между ними — очень человеческая нежность, которую они оба пытались подавить после своего прошлого. Она не скучала.

***

В конце ноября от Поттера она узнала, что их отряд наконец вышел на след контрабандистов тёмных артефактов.  Год. Целый год она вела это дело. Год она рылась в пыли архивов, выжимала признания из свидетелей, выстраивала схемы, охотилась за одной и той же гнидой.  И вот — самое сладкое, финальный заход — достаётся не ей.  — Блять… — устало выдохнула она, сжимая пальцами переносицу. Ей до дрожи хотелось быть там, с ними. Хотелось адреналина, крови под ногтями, глухого удара заклинания в грудь противника, той ярости, в которой так легко живется, но Поттер, похоже, не собирался делиться всеми деталями операции. Не хотел, чтобы она была с отрядом.   Это обижало. Это злило. Это ранило её гордость сильнее, чем любое проклятие. Возвращаясь с ужина в свои профессорские покои, готовясь к очередному бессмысленному отчёту, который не даст ни ей, ни её начальнику НИ-ЧЕ-ГО, кроме потраченного времени, Гермиона уже почти смирилась с вечерней рутиной. И тут она услышала. Сначала — просто странный звук. Приглушённое, рваное дыхание, где-то в глубине коридора. Она замерла, напряглась, на рефлексах аврора просканировав пространство.  А потом до неё дошли тихие, уже ни с чем не спутанные стоны из одного из кабинетов. — Да что ж вы… — она зло выругалась шёпотом. — Опять, блять? Хогвартс в этом году был особенно щедр на гормоны. Эмоциональная магия в стенах усиливалась, словно сам замок подзуживал учеников: любите, желайте, срывайтесь.  Замок жил чувствами и их эмоциями. Она чувствовала волны магии. Гермиона сжала губы. Она терпеть не могла врываться к ученикам в такие моменты, но и игнорировать было нельзя — не с её статусом. Она подошла к двери кабинета, откуда слышались глухие удары и сдавленные всхлипы. Приоткрыла её резким движением, уже готовая метнуть оглушающее и разнять очередную парочку до того, как всё зайдёт слишком далеко. Но заклинание так и застряло в горле. В полутьме кабинета, освещённого только плавающим над столом светом, мужская фигура нависала над девушкой, вжимая её в поверхность.  Движения были резкими, напористыми, дикими до животной точности. Девушка лежала на столе, выгибаясь ему навстречу, прижимая его к себе ногами, сцепив их у него за бёдрами.  Их тяжелое и горячее дыхание заполняло весь кабинет. На полу валялись два галстука — красный и зелёный — спутанные, словно тоже занимались чем то-запретным. Гермиона замерла в дверях, злость смешалась с профессиональной оценкой ситуации — ещё секунда, и она вмешается. Уже подняла руку… И тут увидела. В тусклом свете вспыхнула прядь белых, почти светящихся волос. Он приподнялся, рывком схватил девушку за шею, так чтобы прижать её к столу, зафиксировать, удержать. Его плечи напряглись, спина мощно прорисовалась под рубашкой.  Он зарычал. Низко, глухо, почти утробно — звук прошёлся по ней, будто вибрацией по нервам. Малфой. Имя вспыхнуло в голове, как заклинание без палочки. Она сглотнула вязкую слюну, чувствуя, как отрезвляющая злость мешается с чем‑то странным, неправильным, недопустимым. От этого рыка, от напряжения его тела над чужим, тонким телом у неё внизу живота будто что-то дёрнулось, тяжело потянулось. «Охренеть, Грейнджер, — холодно подумала она. — Ты точно дура. Их надо растащить по разным комнатам, а ты тут стоишь и смотришь». Сердце билось чаще, чем должно было. Не от стыда — её сложно было смутить. Скорее от неожиданного, резкого интереса. Ей вдруг стало… любопытно. Как меняется тембр его голоса, когда он на грани. Как он звучит, когда доходит до конца. Какие именно звуки срываются с его губ, когда он теряет контроль. — Пиздец, — шепнула она себе под нос, делая шаг назад. Она тихо закрыла дверь, обрубая звуки с той стороны, как ножом. Коридор показался слишком пустым, слишком холодным после жара кабинета. Она шла к своим апартаментах, силой выталкивая из головы картинку: белые волосы, сильные руки, глухой рык.  «Малфой. Семнадцать… нет, восемнадцать. А ты кто, Гермиона? Преподаватель. Аврор. Взрослая женщина. Хватит». Замок шумел вокруг — шептал, дышал, подталкивал, подбрасывал в сознание ненужные образы. Эмоциональная магия ползла по коже, тянулась к её собственным нервам, словно проверяя: а ты, Грейнджер, вообще ещё живая? Ты чувствуешь? Она только крепче стиснула зубы. Почти добралась до своих покоев, когда воздух рядом с ней дрогнул. В коридоре вспыхнул серебристый свет, и перед ней, почти касаясь рогами пола, возник патронус — олень. Знакомый до боли силуэт. Голос Джеймса прозвучал хрипло, отрывисто: — Гермиона, мы в западне. Координаты те же. Нам нужна ты. Срочно. Серебро растворилось в воздухе. Вся липкая, странная смесь эмоций — раздражение на Поттера, непрошеный интерес к Малфою, глухое напряжение замка — схлопнулась в одну чёткую точку.  Аврорский инстинкт щёлкнул, как курок.  — Наконец‑то, — выдохнула она, уже в быстром темпе идя к своим покоям. — Пора размяться. В комнате она действовала быстро и точно. Пальто, кобура, жёсткие защищающие чары на тело, чёрная форма — привычный ритуал, в котором не было места чувствам.  Лицо стало холодным. Взгляд — расчётливым. Всё лишнее — выключено.  В бою ей не нужна ни жалость, ни любопытство, ни тем более память о том, как Драко Малфой рыкнул в темноте кабинета. Через несколько секунд она уже исчезла, выныривая из спокойной профессуры в свою настоящую жизнь — жизнь Аврора.  

 ***

  Девушка лежала на столе, раскинувшись на разбросанных пергаментах. Юбка задрана до пояса, рубашка распахнута, лифчик сбит в сторону. Она обвила его бёдрами, каждый толчок встречая движением навстречу, цепляясь за него, как за последний шанс. Драко стоял между её ног, спиной к двери. Пальцы левой руки сжимали её за горло — не до боли, но достаточно, чтобы она хрипела, ловя ртом воздух. Правой он удерживал её за талию, вдалбливая её тело в стол всё тем же ровным, жёстким ритмом. Дерево глухо скрипело под ними. Этот секс его раздражал. Она стонала слишком громко, нарочито, словно играла сцену, которую давно придумала для себя. Ему было совершенно плевать, кончит она или нет, его мучил собственный стояк, навязчивый и неуместный в этой фальшивой игре. Он почти не слышал её притворных всхлипов, погружённый в собственный внутренний хаос. В какой‑то момент его будто ткнуло в спину — резкое, вязкое ощущение, что за ним наблюдают. Не просто кто-то мог зайти, а именно смотрят. Взгляд, тяжелее, чем рука. Он на долю секунды замер, пальцы на её горле сжались сильнее. Девушка захрипела, выгибаясь под ним. Взгляд. Дверь за спиной. Замок, который, по идее, давно должен был опустеть к этому часу. И тут же, как всегда, его голову захлестнул совсем другой образ. Тёмные брюки, обтягивающая водолазка, плащ, распахнутый ровно настолько, чтобы из‑под него мелькнул ремень портупеи. Только теперь — без плаща. Без водолазки. Ремни на голом теле. Её колени по обе стороны от его бёдер. Её волосы, рассыпавшиеся по его подушкам. Её голос, сорванный не лекциями. Профессор Грейнджер.  Его профессор. Замок усиливал каждую фантазию, доводя её до предела. За эти три месяца он, казалось, уже тысячу раз видел её в своей голове: на столе, в кресле, на коленях, верхом на нём. Стоило только закрыть глаза — и девчонка под ним исчезала, растворялась, становилась пустым местом. Он стиснул зубы, ускоряя ритм. Пальцы на её шее удерживали её в нужном положении, она цеплялась за его плечи, оставляя красные полосы, что‑то шептала, просила, но он даже не пытался уловить слова. В какой‑то момент всё сжалось в одну точку: ощущение чужого взгляда в спину, ремни на голом теле в его воображении, её ногти вонзаются в его кожу — и он сорвался. Рык вырвался сам собой — низкий, звериный, чужой. Он вдавился в неё до конца, задержал дыхание, чувствуя, как накрывает долгожданная тупая разрядка. Девушка под ним всхлипнула, дёрнулась, сжала его бёдра ногами до боли. Ещё несколько коротких, машинальных движений — и он отстранился, выходя из неё, делая шаг назад. Воздух в кабинете вдруг показался ему затхлым. Девушка тяжело дышала, всё ещё лежа на столе, поправляя юбку и сбившуюся рубашку. На шее проступал красный след от его пальцев.  — Ну… — она попыталась улыбнуться, приподнимаясь на локтях. — Это было…   — Ага, — оборвал он, уже поправляя ремень и застёгивая молнию. Голос был ровный, почти ленивый. — Спасибо. Давай… как‑нибудь. Она нахмурилась, не успев придумать, что ответить, а он уже шёл к двери, даже не оборачиваясь. Ощущение чужого взгляда в спину не исчезло, только теперь он списал его на собственные нервы. В коридоре было тихо. Слишком тихо для Хогвартса. Он дернул мантию на плечо и, не замедлив шага, направился прочь, упрямо не позволяя себе подумать, чьи именно глаза он надеялся увидеть за своей спиной.

 ***

  Мир сложился в чёрную воронку и тут же рванул обратно. Гермиона вывалилась в сырой, промозглый переулок, пахнущий гарью и грязной водой. Темнота резала глаза, но в воздухе уже искрились чьи‑то заклинания.     — ГРЕЙНДЖЕР! — рявкнул где‑то справа Джеймс, укрываясь за обвалившейся кирпичной кладкой. — СЛЕВА!     Она даже не обернулась на голос — просто шагнула вперёд, скользнула корпусом и, не целясь, метнула первое:     — Экспульсо!     Взрывная волна отбросила двоих в масках к стене. Третий метнулся ей навстречу, палочка сверкнула:     — Сектумсемпра!   Она успела уйти корпусом, и режущее заклинание пропахало воздух у плеча, чиркнув по камню. В ответ — резкий выпад вперёд, короткое:     — Ступефай! — и сразу за ним без паузы: — Инкарцеро!     Тело противника рухнуло, спутанное верёвками.     Из глубины переулка, из‑за накренившегося грузового контейнера, выскочили ещё двое. Один стрелял на поражение, не разбирая, куда:     — Сектумсемпра! Сектумсемпра!     Она успела отбить первое щитом, но второе зацепило бок — горячая, рваная боль взорвалась под рёбрами. На секунду дыхание перехватило, ноги чуть дрогнули. «Дыши ровно. Потом разберёмся», — отстранённо отметила она.     Один из контрабандистов подскочил слишком близко, уверенный, что она потеряла равновесие. Ошибка.     Она шагнула ему навстречу, резко ушла с линии его палочки, врезала коленом в пах, перехватила его запястье и вывернула руку, заставляя уронить палочку. Локтем — в горло, корпусом — в плечо, добивая о стену. Он сполз, хрипя.     — Сзади, Ми! — голос Сириуса полоснул по нервам.     Она развернулась, уже поднимая щит, но не успела полностью — новое заклинание резануло её по груди, оставляя жгучие, мгновенно намокающие кровью полосы. Тело дёрнулось, колени на секунду подкосились.     — МИОНА! — взвыл Сириус.     Он выскочил из укрытия, став между ней и оставшимися двоими.     — Экспеллиармус! — почти одновременно с криком Сириуса: — Петрификус Тоталус!     Последние двое рухнули на землю — один без палочки, второй каменным столбом.     Воздух ещё пару секунд дрожал от остаточной магии, потом стал тяжёлым и вязким. Только далёкий собачий лай, сиплое дыхание и тихое шипение крови, стекающей по её мантии.     — Держись, девочка, — сквозь зубы сказал Джеймс, уже оказываясь рядом. Он подхватил её, не давая завалиться, прижал к себе так, чтобы не задеть самые рваные места. — Ещё чуть‑чуть.     — Всех? — хрипло выдохнула она, с трудом фокусируясь.     — Всех, моя дорогая.— отозвался Сириус, появляясь с другой стороны и пинком переворачивая одного из связанного контрабандиста на спину. — Те, кто дышит, доживут до допроса.  Сириус опустил руку на её голову , поглаживая, поцеловал её в лоб и проговорил: — Держись, Ми!   Мир начал уплывать в серую дымку, звуки будто приглушило водой.     — Не смей мне тут отключаться, Грейнджер, — буркнул Джеймс ей в волосы, крепче перехватывая. — Хочешь ты этого или нет, придётся ещё один отчёт писать.     Уголок её губ дёрнулся — почти‑улыбка.     Он крепче сжал палочку.     — Хогвартс, — попыталась чётко выдохнуть она.     И они исчезли, захлопнув за собой воздух, оставив в переулке только связанных, обезоруженных контрабандистов и медленно остывающие следы заклинаний.