Глава 1.

      В машине было тихо. Лишь капли дождя барабанили по стеклу, отзываясь тихими жалобными скрипами. Может, и небу было также тяжело? Может, оно тоже не справлялось со своей тоской, проливая слёзы, чтобы хоть как-то облегчить душу? Кира сидела на водительском сиденье, склонившись вперёд, и крепко сжимала в руках руль. Холод пластика обжигал ладони. Что же происходит? Куда катится жизнь? Откуда это чувство, будто она тонет в собственных мыслях, как в густой воде, где не видно дна? Она тяжело вздохнула и потянулась к бардачку.       Полочка открылась, и из нее выпала старая фотография. Взгляд невольно зацепился за образы: красивая девушка с иссиня-черными волосами и с прекрасной лучезарной улыбкой держала под руку светловолосого коротко стриженного парня, что строго смотрел своими карими глазами в объектив.       — Черт, — вырвалось у нее, пока она с непонятной ненавистью, перемешанной с тоской, сжимала снимок в ладони. Бумага помялась, и по лицам на фото прошла трещинка, словно ставя границу между прошлым и настоящим.       На фото она была с женихом. Им оставалось всего ничего до свадьбы, которой так и не суждено было случиться. Счастье рассыпалось, как песок между пальцами. Расставание произошло быстро, резко, без объяснений — словно кто-то одним движением оборвал тонкую нить, связывающую их. После него остался только лёгкий шлейф из разбитых стаканов, пепла сигарет и запаха дождя, который в тот день лился точно так же, как сейчас — настойчиво, бесконечно, будто небо тоже проливает слезы.       Они познакомились ещё в детстве, когда родители со свойственной им иронией решили «свести» своих детей — будто судьба была всего лишь забавой взрослых за праздничным столом. Тогда Кира была тихой, чуть замкнутой девочкой с растрёпанными косичками и огромными глазами, в которых всегда отражалось небо. Он же — шумным, дерзким мальчишкой, вечно с разбитыми коленями и веснушками на носу. Они часто играли в саду у его дома: строили «замки» из коробок, устраивали «поединки» деревянными мечами, спорили, кто первый добежит до старого дуба у ворот. Всё это казалось чем-то бесконечно простым и чистым — детство, где никто не думал, что однажды эти игры станут их судьбой.       Они вместе росли, учились в соседних кабинетах, подшучивали друг над другом на всех семейных мероприятиях. Их часто ставили рядом на фотографиях — «будущая пара», смеялись взрослые, а дети смущённо отворачивались. Тогда всё казалось просто игрой, глупой шуткой, которую можно будет стереть временем. Но в тот момент, когда он первый раз прижал ее к стене школьного коридора в десятом классе, всё изменилось.       Кира не понимала, правда ли она была влюблена в него, но что-то вроде чувства долга перед родителями и любимым росло с каждым днём.       Он не был особо романтичным, она была для него чем-то отданным по праву рождения, как фамильная реликвия, к которой привыкают с детства. Он везде таскал её за собой, не спрашивая, хочет ли она. Избивал каждого мальчишку, что только подумал бы подойти к ней ближе, и потом с мрачным удовлетворением вытирал кровь с костяшек. Он был ревнив до безумия, властен и обладал над ней силой, которая не поддавалась объяснению — не физической, а какой-то внутренней, почти магнетической.       Любил ли он? Не ясно. Может, для него это было лишь лёгкой добычей, чем-то вроде трофея. Они танцевали вальс на выпускном. Кира помнит, как блестел паркет, как свет от люстр расплывался золотыми пятнами, и как его рука лежала на её талии — крепко, чуть больно. Родители были в восторге, говорили, что «дети выросли», что «всё сложилось так, как должно». До тех пор, пока… её мать не заболела.        Это началось после переезда, в тот день, когда Кира поступала в университет на изобразительные искусства. Сначала всё было прекрасно — молодая перспективная семья, любимая дочь, копия мамы, новые рабочие места, уютная квартирка с видом на набережную. Всё казалось правильным, тихим началом новой жизни. Но потом её мать начала бояться воды. Сначала — мелочи: закрывала кран, если он капал, подолгу смотрела на реку с непонятным выражением лица. А потом всё стало страшнее. Она с криками задергивала все шторы, не подпускала дочь к окну, не хотела даже пить — будто сама мысль о воде вызывала у неё панический ужас.       Однажды Кира нашла её в ванной — мать сидела на полу, обхватив колени, и шептала: «Оно уже здесь… Оно хочет забрать меня… Слышишь, как шепчет вода в трубах?». Теперь, сидя в машине, Кира машинально коснулась шрама на запястье — тонкой белой полоски, оставшейся от осколка стекла, когда она пыталась вытащить мать из ванной, наполненной бутылками и разбитыми зеркалами. Тогда та билась в истерике, кричала, что «оно» хочет её утащить, что они должны спасаться, что нельзя дать воде заполучить их жизни.       Порой она просто пряталась в темной комнате в углу и безумными глазами смотрела на свою дочь, неустанно шепча: «Оно придёт и за тобой».       Шли дни, становилось всё труднее. Отец всё меньше и меньше появлялся дома — сначала много работал ради лечения мамы, а после просто перестал приходить. Однажды он не вернулся вовсе. Лишь через неделю позвонил с неизвестного номера: «Я не могу, Кира. Прости». И исчез навсегда.       На какое-то время Кира поверила, что беда отступила. Болезнь матери ушла в ремиссию, ей становилось лучше. Кира закончила университет, устроилась на работу, начала строить новую жизнь. Даже в отношениях, казалось, всё наладилось: он предложил переехать, дарил цветы, осыпал комплиментами и к концу года сделал предложение, обещая, что никогда не оставит её одну.       Но однажды ночью раздался звонок. В трубке звучал пьяный, сбивчивый голос матери: «Оно пришло! Оно смотрит на меня!»       С тех пор все скатились под откос. Мама начала постоянно пить. Слишком много пить. Мысли о воде снова вернулись — она кричала, когда шел дождь, рвала на себе волосы и была готова оглохнуть, лишь бы никогда не слышать, как капли бьются об оконные рамы. А теперь она там, за бетонными стенами больницы, куда сегодня утром привезла ее Кира. В палате с мягкими стенами, где нет ни единой лужицы. Где ей помогут. Обязательно помогут.       Внезапно раздался гудок — это Кира уронила голову и громко заплакала. Слёзы лились по щекам, прямо как капли, бегущие по лобовому стеклу, той же формы, того же размера, такие же мокрые и пробирающие до глубины души. Точно так же плакала мама, когда закрылись двери больницы, а люди в белых халатах кружились вокруг нее, ставили капельницы, проверяли врачи. Кира стояла в сторонке, прижавшись спиной к холодной кафельной стене. Казалось, холод проникал сквозь одежду, доходил до костей и превращал душу в огромный кусок льда.        Воздух был пропитан множеством запахов: резкая хлорка, которой моют полы, сладковатый лекарственный сироп, и под ними — едва уловимый, но до боли невыносимый запах страха, исходящий от людей, что не знают своего будущего. Он висел над всеми: над медсестрой с потрепанной картой в руках, над стариком, бормочущим что-то у окна, над ее собственной матерью, которая металась на каталке, как загнанный зверь.       «Нет! Не надо! Не трогайте! Оно найдет меня здесь! Оно в трубах! В кранах!» — голос матери был хриплым, сорванным, пронзительным. Она вырывалась, пытаясь спастись из рук врачей. Ее глаза, широко распахнутые, метались по потолку, словно выискивая невидимые нити, по которым «оно» — эта неведомая водяная угроза, преследующая ее много лет, — могло подобраться к ней. Ее тонкие костлявые пальцы цеплялись за металлические поручни каталки, а на лбу начали выступать вены.       — Мама, тише, пожалуйста, — голос Киры сорвался на шепот. Она сделала шаг вперед, но санитар в белой униформе выставил руку, преградив ей путь.       — Прошу Вас, она в надежных руках. Так вы только можете усугубить ее состояние. Она вдруг почувствовала на себе чужие взгляды: любопытные, сочувствующие, осуждающие и такие же безумные.       — Еще одну сумасшедшую привезли… Дочка-то совсем молодая, куда ей… Сама тоже, наверное, не в себе… Денег много, зачем о семье заботиться…       Их шепот казался громче криков матери, становилось не по себе, хотелось уйти из этого места, забрать маму домой и больше никогда не видеть всех этих лиц. Двое санитаров крепко ухватили женщину за плечи. Их движения были настолько отработанны, что казалось, им совершенно безразлично, как себя почувствует их прибывший пациент.       — Пожалуйста, не держите ее так! — вырвалось у Киры.       Мать вскрикнула — коротко и отчаянно. Этот звук ударил прямо в сердце. Она снова увидела ту ванную комнату, осколки, кровь на своем запястье, безумный ужас в маминых глазах. Теперь она сама помогала запереть этот ужас здесь, в этих стерильно-бездушных стенах. Чувство вины подступило комом к горлу, горьким и невыносимым.       И вдруг мама замерла. Перестала вырываться. Ее взгляд, мутный и безжизненный, вдруг стал невероятно глубоким и четким. Она нашла глазами дочки и заплакала, слезы текли по щекам бесконтрольно, она не пыталась их смахнуть или остановить. В этот раз это были не слезы истерики, а бездонной скорби, жуткой и леденящей душу.        Она не сказала ни слова. Только смотрела. Смотрела так, что Кира почувствовала, как земля уходит из-под ног. В этом взгляде было всё: и бесконечная усталость, и прощение, и тот самый древний ужас, что грыз ее изнутри. А потом губы матери шевельнулись беззвучно, но Кире показалось, что она услышала слова: «Береги себя. Пока не поздно. Оно всё уже про тебя знает…».       В этот момент медсестра ловко ввела успокоительное через шприц. Напряжение в тонком теле матери стало уходить, глаза медленно закрылись, лицо обмякло, превратившись в беззащитную маску страдания. Кира не могла этого вынести, она хотела крикнуть, броситься к ней, стряхнуть эту искусственную дремоту, вернуть тот жуткий, но живой взгляд. Но ноги не слушались, тело, словно получившее такое же лекарство, отказалось двигаться.       — Всё, успокоилась, — констатировала медсестра без эмоций, убирая иголку. — Отвезите в палату 128.        Каталку с матерью покатили по длинному, ярко освещенному коридору. Кира хотела было сделать шаг, чтобы последовать за ними и убедиться, что всё будет хорошо, но та же медсестра мягко ее остановила.       — Документы подпишите здесь и здесь, — она сунула в руки девушке стопку бумаг. — Посещения только через три дня, после адаптации. Но лучше лишний раз ее не беспокоить. В случае чего мы с вами свяжемся.       Кира смотрела, как удаляется каталка. Двери в конце коридора распахнулись, поглотили ее мать и санитаров, и с глухим стуком захлопнулись. Этот звук — металлический, окончательный — отозвался в пустоте ее собственной груди. Она осталась одна посреди этого белого, пахнущего смертью и отчаянием мира. Стояла, сжимая в руке ручку, которую ей сунули для подписи, и не чувствовала ничего, кроме ледяного вакуума и жгучей стыдливой мысли: «Я ее сдала. Я предала свою мать».       Только потом, уже в машине, сквозь оцепенение прорвалась первая волна горя — тихая, бесконечная, как этот дождь за стеклом.       Она закрыла глаза и увидела мать — не ту, что с безумными глазами смотрела на мир, а ту, что когда-то смеялась, держа её на руках у моря. «Смотри, Кирюша, — ласково говорила она, — вода бывает разной, прямо как ты. Иногда она добрая и ласковая, как шёлк. А иногда…» Голос обрывался, и в её глазах появился тот самый ужас, который позже съел её изнутри.        Дыхание перехватило, становилось невыносимо больно и страшно. В машине неустанно тикал поворотник, который она случайно включила. Он словно напоминал, что теперь у нее не осталось ничего. Она лишилась всех своих близких, всех, кому так доверяла. Даже тот, кого она считала своей любовью, просто отвернулся…       «Кто же ещё полюбит тебя, как я?» — его голос звенел в голове, как осколки разбитой бутылки. Он снова напился. Пришел домой, громко смеялся и раскидывал вещи, теряя опору. — «Только я был с тобой всё это время. Никто другой никогда не сможет занять мое место! Когда же ты научишься ценить мою любовь, а?»       Он подошёл ближе и сжал ее подбородок в своей тяжёлой, грубой ладони.       — Ты должна быть милой, прилежной и во всем мне потакать, ясно? Почему в квартире опять грязно? Где готовая еда? Почему ты опять в каких-то лохмотьях? — он отшвырнул ее и направился на кухню. — За мной бегают такие красавицы, а ты не можешь даже причесаться к приходу своего мужчины. Мерзость.       Он с грохотом сел на стул и запрокинул голову назад.        — Ты всё ещё стоишь? — прорычал он. — Оглохла? Где моя еда?       Какое-то время она терпела его выходки, считая, что он и правда единственный, кто может не полюбить, но в какой-то момент внутренний стержень, прячущийся в глубинах души, вышел наружу.       — Подавись своей едой, — ответила Кира, выливая тарелку супа ему на голову. Было ли это отчаянным поступком? Да. Пришлось ли за него платить? Определенно.       — Да как ты смеешь! — он схватил ее за запястье и, чуть ли не поливая ее лицо обилием слюней, кричал проклятья, сжимая руку до покраснения. — Мне это всё надоело! Слышишь? Надоело!       К глазам подступили слезы, но не от обиды, грусти или страха перед ним. Теперь смерть казалась чем-то определенным, близким, тем, чего нельзя избежать, а значит и бояться не стоило. А если она не боится умереть, то почему должна бояться его? Это же были слезы, пролитые за свое прошлое. За тот выбор, что оказался неверным. Может быть, поступив она иначе, она смогла бы всего этого избежать? Избежать этой ситуации, избежать боли и страданий матери, не быть с человеком, готовым унизить собственную любовь.       — Нет. Это мне надоело, — спокойно ответила она, вытирая свободной рукой соленые капли.       Он отшвырнул ее к стене. Снова.       Сил больше не осталось, Кира медленно поднялась, сняла с безымянного пальца кольцо, подаренное на помолвку, положила его на стол, и направилась к двери, захватив с собой лишь ключи от машины. Других вещей у нее не было. Точнее привязки к ним. Что эти одежда, тетради, подарки теперь могли значить?       — К-кира.? — спросил ошеломлённый парень.       — Для тебя я Кираз, — ответила она и хлопнула дверью.       Так она потеряла всех своих близких, живших в этом городе. Осталась одна, без опоры и будущего. Даже работа в художественном центре ее больше не держала. Ее не принимали нигде.       Картины, которые она писала время от времени, часто были посвящены морю, пляжу, берегу и прибою. Они хорошо продавались и даже иногда выставлялись на выставках, но после случившегося с матерью, она перестала рисовать всё связанное с водой, ушла в неопределенный отпуск и по всей видимости больше не вернётся.       Да и зачем деньги, если их не для кого тратить? Если нет даже дома, который можно было обустроить и жить в нем с счастливой семьей?       И вот теперь она сидит в своей старой машине, на которую так долго копил ее отец, чтобы путешествовать вместе с семьёй и наконец-то выбраться из ада, бьётся головой о руль, пока радио тихо хрипело:       »…штормовое предупреждение… волны до трёх метров… рекомендуется…» — голос диктора то пропадал, то возникал снова, будто кто-то намеренно глушил сигнал.       Она ударила по приборной панели — радио замолчало. Тишина. Только дождь. Только её сердце, которое, казалось, вот-вот разорвёт грудную клетку.       В зеркале заднего вида мелькнуло её отражение — бледное, с красными от слез глазами. «Кто это?» — промелькнуло в голове. Она не узнавала себя. Последние месяцы стирали её по кусочкам, забирая всю её красоту и радость.       Руки дрожали. Она хотела закрыть этот ужасный склеп воспоминаний в виде бардачка машины, только там под бумагами и пустыми упаковками не ждала ещё одна фотография. Она вытащила пожелтевший снимок с надорванным уголком. Мама, совсем ещё молодая, радостная, красивая, ветер играет с ее распущенными волнистыми волосами. Папа, стройный, с гордо поднятой головой, с уверенным и твердым взглядом, одной рукой обнимает жену, другой — держит за ногу маленькую девочку, что сидит у него на шее, закутанную в полосатое полотенце. А за ними — море. Бесконечная синева. Буревестник. Кира провела пальцем по своему детскому личику, по смеющимся лицам родителей. Какими же они тогда были счастливыми. Каким беззаботным казалось будущее. Где всё пошло не так? Когда вода превратилась из друга в монстра? Когда любовь стала тянуть на дно?       Она вытерла слезы и увидела пропущенный звонок на телефоне. Неохотно нажав пару кнопок, она перезвонила.       — Кирюша! — прозвучал спокойный старческий голос. — Радость моя, ты как?       — Дедуль… — ее голос дрогнул, она снова заплакала, ещё сильнее, чем прежде. Она уже долгое время не звонила ему, не спрашивала «как дела?». О нем словно все забыли после переезда, оставив одного с бескрайним морем.       — Тише, моя крошка, — дедушка говорил спокойно, мягко, с опаской, словно боясь каждого своего слова. Но говорить было надо. — Я… Я всё знаю. И знаю, что ты очень сильная. Ты со всем справишься, ты…       — Деда, я так больше не могу! — слезы градом лились из ее глаз, дыхание сбилось, горло наполнилось огромным комом сожаления, тянущего вниз.       — Знаешь… — он сказал это резко, словно волна ударилась о скалы. — Возвращайся сюда. Это и твой дом тоже. Вместе мы как-нибудь справимся.       — Но как я…       — Не думай ни о чем. Просто приезжай. Пусть волны смоют твою печаль. Ты же знаешь, как хорошо у нас в Буревестнике.       Она закрыла глаза, вспомнила белый песок, что вечно застревал между пальцев, крики чаек и крепкие руки дедушки, что держал ее над головой и показывал мир. Может, детские воспоминания и были приукрашены годами, только те моменты искренне отзывались в ее памяти спокойствием и любовью. Это и было нужно. Забыть. Оставить всё. И вернуться туда, где всё когда-то началось.       Где-то вдали громыхнуло.        В окне в последний раз мелькнули огоньки больницы, но теперь она уже смотрела не на них, а на мокрую линию асфальта, уходящую вперёд, прочь из этого ада.        Первая передача. Сцепление. Газ. Машина тронулась плавно, почти бесшумно. Она выехала из ворот больницы и случайно за одним стеклом увидела бледное пятно. Неужели мама провожает ее взглядом? Или же это просто игра света? Сердце сжалось, а нога сильнее надавила на газ.       «Я еще вернусь, мама, — пронеслось в голове. — Придет время, когда всем нам станет лучше. Скоро я вернусь за тобой, и мы снова будем жить как нормальная семья», — но в это обещание она сама верила с трудом.       Город начал редеть. Многоэтажки сменились гаражами, потом чахлыми сараями, облезлыми заборами. Тишину нарушал шум мотора, шуршание шин и ее собственные мысли, крутившиеся, как опавшие листья в луже. Мысли о нем. О его предательстве. О вещах в мусорном баке. О чужом женском голосе. О матери. Об отце. Горечь подкатила к горлу, кислая и обжигающая… Она сглотнула. Нет. Не сейчас. Знак «Буревестник — 250 км» мелькнул за окном. За ним потянулся хвойный лес. Сосны, темные и мокрые, словно указывали ей путь. Воздух в салоне начал меняться. Городская гарь и запах больницы постепенно вытеснялись ароматом хвои, влажной земли, едва уловимой соленой свежестью. Море. Оно было еще далеко, но его дыхание уже чувствовалось.        Кира опустила стекло водительской двери. Струя холодного, влажного воздуха ворвалась в салон, ударив в лицо. Она вздрогнула. Дождевые капли залетали внутрь, касались ее щек, смешиваясь со слезами. Она снова почувствовала то детское ощущение свободы, когда ты бежишь по старому песку, а где-то сзади с берега кричит дедушка:        — Кираз! Осторожнее, волна!       Она посмотрела вперед. Дорога вилась меж сосен, уходя в серую даль. Впервые за долгие месяцы что-то внутри дрогнуло. И теперь она была уверена в своем решении. Она словно обрела возможность смыть с себя все, что было позади, и поплыть навстречу новому берегу, пусть и незнакомому, пусть и штормовому.        — Я еду, дедуль, — прошептала она ветру и дождю. — Я еду.