Глава 7. «Газель» обратно в реальность, или Свитер как залог

Я уехала на рассвете. Тихим, морозным, хрустальным рассветом, когда «Сосновые Грёзы» действительно казались сном. Я не стала прощаться. Спала ли Марьяна? Дремал ли Саша в своей комнате с роботами? Бодрствовал ли Максим в своём кабинете-аквариуме, глядя на просыпающийся лес? Я не знала. И не хотела превращать отъезд в тягостную сцену. Я просто оставила на кухонном острове, рядом с кофемашиной, две вещи. Первая — записка на обороте моего старого счета: «Спасибо за приют. И за птичку. Верну свитер при случае. В.». Вторая — тот самый огромный, пахнущий теперь и дымом, и им, и мной, свитер. Сложенный аккуратно, но всё равно бесформенной мягкой грудой. Это был не намёк. Это был факт. Материальное доказательство моего присутствия. И залог возвращения. Как в старых рыцарских романах — оставляешь перчатку. «Газель» завелась с первого раза, будто понимала, что пора. Я вырулила на пустынную дорогу, и по мере удаления от идеальных заборов «Грёз» на меня медленно, как давление на большой глубине, стала опускаться привычная реальность. Но что-то в ней изменилось. Она была прежней, а я — нет. Возвращение в свою квартиру было похоже на попадание в музей собственной прошлой жизни. Всё было на месте: Пончик, встретивший меня молчаливым, но интенсивным взглядом («Три дня, Карл!»); грустный жираф на полке; даже немытые чашки в раковине. Но смотрела я на это теперь как сторонний наблюдатель. Эта жизнь казалась тесной, как старый свитер, из которого вырос. Первым делом я включила телефон. Посыпались уведомления. Шеф: «Вера, ты жива? Как проект? Отзовись!» Коллеги: «С Новым годом! Как там у олигархов?» И… Артём. Ещё три сообщения, градус беспокойства в которых нарастал: «Вер, почему молчишь?», «Мы можем поговорить?», «Я понимаю, что был не прав». Раньше эти слова заставили бы моё сердце биться чаще. Сейчас я прочла их с лёгким недоумением, как расшифровку речи на давно забытом языке. «Был не прав». Интересно, леопардовый маникюр тоже «был не прав»? Я не ответила. Ни ему, ни шефу пока. Вместо этого я налила Пончику корма (он снизошёл до благодарного мурлыканья) и села у окна. Солнце уже освещало серые крыши. Где-то там, за городом, в стеклянном доме среди сосен, просыпался мальчик. И, возможно, его дядя, нащупывающий рукой на спинке стула ткань свитера, которого там нет. Ровно в десять утра раздался звонок. Незнакомый номер. Я взяла трубку, уже зная, кто это. — Алло. — Вы доехали? — Его голос в трубке звучал чуть глуше, но также узнаваемо. Без предисловий. — В целости и сохранности. И даже не врезалась ни во что. Разочарованы? — Чрезвычайно, — в его тоне послышалась знакомая сухая искорка. — Саша спрашивает, когда будут новые мультики. У него появилась теория, что у вашего кота-супергероя есть брат-антагонист. Пёс. Я рассмеялась. — Гениальная мысль. Обязательно поищем такого. Пауза. Не неловкая, а наполненная невысказанным. — Свитер… — начал он. — Я знаю. Я верну его. Когда-нибудь. — Он не чешется? — Ужасно. Но греет. Ещё одна пауза. Более долгая. — Мне… нужно в город сегодня. По делам. Если вы не против… могу заехать. Обсудить… вопросы компенсации за вазу. Или… птичек. Сердце ёкнуло. Он придумывал предлог. Этот неповоротливый, гордый человек придумывал предлог, чтобы увидеться. — У меня как раз сегодня свободно, — сказала я, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Только предупреждаю, у меня нет «Лалика». Зато есть отличный чай. И кот, который, возможно, тоже супергерой, но пока скрывает это. — Принято к сведению, — ответил он. И, кажется, я услышала, как он улыбнулся. — Через пару часов. Я опустила телефон и прислонилась лбом к холодному стеклу. «Через пару часов». В моей тесной, пахнущей котом и вчерашней пиццей реальности вдруг открылся портал в другую вселенную. Вселенную, где я не «удобный диван», а «метеорит». Где моя способность устраивать хаос — не недостаток, а дар. Я не стала наряжаться. Надела самые обычные джинсы и простой свитер. Тот, что пахнет мной. Убрала наконец чашки. И ждала. Когда звонок раздался в дверь, Пончик фыркнул и спрятался под диваном — верный признак того, что за порогом кто-то чужой и значительный. Я открыла. Он стоял на моей площадке, залитой тусклым светом лампочки, и выглядел здесь, среди облупившейся краски и велосипеда соседа, как инопланетянин. Всё тот же тёмный пуховик, строгое лицо. Но в руках он держал не папку с документами, а… детскую коробку для конструктора и бумажный пакет от кондитерской. — Саша передал, — сказал он, протягивая коробку. — Новый проект. «Робоптица». Говорит, вам будет интересно. — А это? — я кивнула на пакет. — Компенсация за моральный ущерб, нанесённый нервной системой моей сестры, — он вошёл, неловко ступая по моему порогу. — Эклеры. Марьяна говорит, они здесь лучшие. Мы пили чай на моём поцарапанном кухонном столе. Он сидел на табуретке, слишком большой для этого пространства, и его колени почти упирались в стену. Он оглядывал моё жилище — книжные полки, заваленные разным хламом, плакат со смешным ёжиком, грустного жирафа — не с осуждением, а с тихим, сосредоточенным интересом. Как изучал сложную, но увлекательную схему. — Уютно, — констатировал он наконец. — Ты просто дипломат, — фыркнула я. — Здесь бардак. — Бардак — это беспорядок без души. А здесь… есть душа. Много. Она висит на стенах и пахнет корицей. Он откусил эклер. Крем остался у него на губе. Я, не думая, протянула руку и стёрла его большим пальцем. Застыла. Он замер. Электрический разряд пронзил воздух. Он медленно положил эклер, взял мою руку и прижал ладонь к своей щеке. Закрыл глаза. — Я не знаю, как это делать, Вера, — прошептал он. — Я не знаю, как быть… нормальным. Романтичным. Всё, что у меня есть — это Саша, сломанная крепость и… желание, чтобы ты была рядом. Даже если это будет катастрофа. — Я специалист по катастрофам, — также тихо ответила я. — И по ремонту сломанного. Можем начать с малого. Например… с этого робота. Мы сидели на полу в гостиной, среди разбросанных деталей конструктора. Пончик, преодолев страх, вышел и уселся у Максима на коленях, громко мурлыча. Мы спорили о схеме сборки, и он снова был тем самым «дядей Максом» из мастерской — сосредоточенным, умелым, но без ледяной скорлупы. Когда стало темнеть, он посмотрел на часы и нахмурился. — Мне надо за Сашей. Он у моих друзей. — Конечно. Он собрался уходить. У двери снова задержался, как вчера. — Итак, — сказал он, глядя куда-то мимо меня. — У нас есть неоплаченная ваза, совместный проект по робоптице и… нерешённый вопрос со свитером. — Обширная программа, — кивнула я. — Я хотел бы… ввести это в регулярный режим. Если вы не против. — Регулярный режим чего? Совместного инженерного творчества? — И других форм совместной деятельности, — он наконец посмотрел мне в глаза. — Например, ужинов. Просмотров мультфильмов. Возможно, даже… прогулок. Без падающих ёлок. Он говорил это с серьёзностью, достойной подписания международного договора. И это было смешно. И бесконечно трогательно. — Это звучит как полноценный контракт, — сказала я. — Самый важный в моей жизни, — ответил он без тени иронии. — И я не допущу срывов сроков. Он наклонился и поцеловал меня. Уже не как вчера — с трепетом первооткрывателя. А твёрдо, уверенно, обещающе. Поцелуй, который ставил точку в одном и открывал другую, новую главу. Когда дверь закрылась, я опустилась на пол рядом с недостроенным роботом. Пончик тыкался мордой мне в руку. За окном зажглись огни города. На столе лежала коробка из-под эклеров и записка, которую я не заметила, когда он уходил. Крупный, чёткий почерк: «Завтра в семь. Я и Саша. Будем пить ваш чай и смотреть про пса-антагониста. М.Г.» Я прижала записку к груди и рассмеялась. Тихим, счастливым смехом. Новый год только начался. А моя личная сказка, которая началась с падения в вазу и полёта механических снегирей, похоже, только вышла из стадии «жили-были». И в ней не было обещаний «долго и счастливо». Зато было твёрдое, мужское «завтра в семь». И робот, которого нужно собрать. И свитер, который нужно было когда-нибудь вернуть. Или, может, и не нужно. Может, он так и останется залогом. Самым тёплым и нелепым залогом счастья, которое пришло не под бой курантов, а на рассвете, на грубой резине «Газели», и поселилось в доме, где наконец-то растаял лёд.