Глава 8. Испытательный срок для феи, или Пирог с сюрпризом

«Регулярный режим» оказался испытанием на прочность для всех. Особенно для Марьяны. Теперь по вторникам и четвергам я приезжала к ним после работы. Не как организатор праздников, а как… Вера. Со своей сумкой, ноутбуком и неизменным пакетом чего-нибудь вкусного и подозрительно недиетического: пончиков, чебуреков, пирожков с ливером от тёти Вали. Марьяна встречала меня у двери с выражением лица, в котором боролись ужас перед нарушением пищевого режима и смутная надежда, что я хоть чашку поставлю на подставку, а не прямо на полированный лаймовый стол. Она проигрывала, но с достоинством. Саша стал моим верным сообщником. Его «робоптица» благополучно обрела крылья и способность издавать звук, похожий на чихание хорька. Мы работали над усовершенствованием, сидя на кухонном полу, среди проводов и микросхем. Он стал говорить больше. Не потоком, а осторожными, продуманными фразами. И однажды, когда мы паяли очередной контакт, он спросил: — Тётя Вера, а ты теперь будешь жить с нами всегда? Вопрос повис в воздухе, жужжа, как наш паяльник. Я отложила инструмент. — Не знаю, Саш. Это сложно. У меня есть своя квартира, работа. Но я буду приезжать очень часто. Настолько часто, что Марьяна, наверное, сойдёт с ума. — Она вчера сказала дяде Максу, что твои пончики — это диверсия, но… они ей понравились, — серьёзно сообщил он. — Она съела два, когда думала, что никто не видит. Это было лучше любого признания. Максим… Максим учился. Это было самое точное слово. Он учился отношениям, как сложному, новому для него программному коду. Он составлял графики («Вторник: ужин вместе. Суббота: совместная активность»), но жизнь, в лице меня и Саши, постоянно вносила в них коррективы. Однажды я задержалась на работе — срочный заказ на «День влюблённых в стиле хэви-метал» (да, у нас бывало и такое). Приехала к ним ближе к девяти, уставшая, с размазанной тушью и с гитарным чехлом за спиной (реквизит). Он открыл дверь, и на его лице я увидела не раздражение, а беспокойство. — Я звонил, — сказал он. — Вы не отвечали. — Сел телефон. Прости. — Не извиняйтесь. Я… волновался. Три простых слова. Для него — целая речь. Он волновался. Не потому, что я нарушила план, а потому что я ему небезразлична. Я встала на цыпочки и поцеловала его в уголок напряжённого рта. — В следующий раз буду брать спутниковый телефон, комендант. Он пытался быть романтичным. Получалось… уникально. Как-то раз он заказал ужин при свечах на веранде (ту самую, где падали снегири). Всё было безупречно: скатерть, музыка, еда. И он сам — в идеальном пиджаке. Он говорил о вине, о погоде, о своих планах по реконструкции гостевого флигеля. Это было красиво, скучно и безнадёжно фальшиво. Я слушала пять минут, потом не выдержала. — Максим, стой. Ты пытаешься произвести на меня впечатление? — Разве не это положено? — он искренне недоумевал. — На меня уже произвело впечатление, как ты, в старых трениках, учил Сашу паять. И как ругался, когда у тебя самого припой не брался. А это… — я махнула рукой вокруг, — это как будто я снова на том корпоративе. Только ты один. Он смотрел на меня, и по его лицу пробежала целая гамма чувств: растерянность, облегчение, досада. — Чёрт. А я тренировался. — Тренировался? — Гуглил «что говорить на романтическом ужине». Там были тезисы. Я расхохоталась. И он, в конце концов, тоже. Снял пиджак, расстегнул воротник рубашки. — Ладно. Провал. Что делаем? — А давай позовём Сашу? И Марьяну. И съедим всё это на кухне. А потом посмотрим мультик про того пса. Так мы и сделали. И это был лучший романтический ужин в моей жизни. Но настоящий кризис наступил в субботу. Максиму нужно было улететь на два дня в другой город — срочные переговоры. Саша оставался с Марьяной. И всё бы ничего, но у мальчика поднялась температура. Невысокая, но он был вялый и грустный. Марьяна, гранитная Марьяна, в панике звонила Максиму в аэропорт: «Он ничего не ест, только воду пьёт и смотрит в стену! Я не знаю, что делать! Врач сказал — вирус, лежать!». Максим позвонил мне. В его голосе сквозь шум терминала слышалось беспомощное отчаяние, куда более сильное, чем при атаке Алисы. — Вера, я не могу отменить. Это миллионные контракты. Но я не могу его оставить… — Ты уже не оставляешь, — перебила я. — Оставляешь с Марьяной. И со мной. Если, конечно, ты не против, чтобы я переночевала тут. Пока ты не вернёшься. На том конце провода наступила тишина. — Ты… серьёзно? — У меня есть опыт ухода за больным Пончиком. И за собой в состоянии «после Артёма». Думаю, справлюсь. Если Марьяна выдержит моё присутствие 24/7. — Она выдержит, — сказал он с какой-то новой, твёрдой интонацией. — Я прикажу. То есть… я попрошу. Спасибо. Я… ты не представляешь… Я слышала, как он выдыхает. Будто сбросил тяжёлый груз. Так я оказалась в «Сосновых Грёзах» на неопределённый срок. С чемоданом, ноутбуком и котом Пончиком в переноске (оставить его одного на двое суток я не могла). Марьяна, увидев переноску, просто закатила глаза к небу, как бы призывая всех святых в свидетели, но безропотно указала мне на полку, где можно поставить лоток. Саша лежал в своей комнате, заставленной моделями космических кораблей. Он был горячий, как маленький радиатор, и покорно позволял мерить температуру. — Дядя Макс улетел? — хрипло спросил он. — Улетел. Но он будет звонить. А пока тут я. И Пончик. Он, кстати, тоже отличный сиделка. Умеет лежать на больном месте и мурлыкать. Пончик, почуяв нового человека, запрыгнул на кровать, обнюхал Сашу и улёгся в ногах, приняв вид целебного компресса. Саша протянул руку и погладил его. Пончик снизошёл до мурлыканья. День прошёл в тихих занятиях. Я читала ему книгу про изобретателей. Мы смотрели старые добрые советские мультфильмы. Марьяна, преодолевая себя, принесла нам не куриный бульон, а молоко с мёдом и домашние сухарики — «для больного горла, раз уж всё равно». Это было почти признание. Вечером температура немного поднялась. Саша стал беспокойным, начал звать родителей во сне. Я сидела рядом, на пуфике, и не знала, что делать. Гладила его по голове, напевала что-то бессвязное. Всё, чему меня учила жизнь, не помогало. И тогда я начала рассказывать. О том, как в детстве болела ветрянкой и разрисовала себя зелёнкой под тигра. О том, как Пончик впервые принёс мне дохлого таракана как подарок. О том, как провалилась в вазу с хрустальными ветками. Глупые, смешные истории из моей неидеальной жизни. Он перестал метаться. Слушал, не открывая глаз. Потом его рука нашла мою и сжала. — Расскажи ещё, — прошептал он. И я рассказывала. Пока он не заснул крепким, ровным сном. А я так и осталась сидеть, держа его горячую ладошку в своей. И понимала, что вот этот момент — липкий от мёда, пропахший кошачьей шерстью и детским жаром — важнее всех романтических ужинов на свете. Это и есть та самая «женская рука», которая нужна. Не идеальная, не стерильная. А просто — рядом. Ночью раздался звонок. Максим. — Как он? — Температура есть, но спит. Пончик охраняет. Всё под контролем. — А ты? — Я в порядке. Сижу тут, царствую. Он помолчал. — Я не знаю, как благодарить. — Вернись быстрее. И привези ему что-нибудь дурацкое. Не полезное. А дурацкое. — Договорились. И… Вера? — Да? — Я скучаю. По дому. По Саше. По… шуму, который ты приносишь с собой. Утром Саше было заметно лучше. Он даже съел немного манной каши, которую я, к ужасу Марьяны, сварила комками. Но ему понравилось: «Похоже на лунную поверхность». Мы играли в настольную игру, и он впервые за время болезни засмеялся, когда Пончик украл его фишку и унёс под диван. Максим вернулся вечером. Он вошёл в дом не как хозяин, а как путешественник, вернувшийся из долгой и опасной экспедиции. В его глазах была усталость и тревога. Увидев Сашу, сидящего на кухне с раскраской и моим котом на коленях, он просто опустился на стул рядом и обнял его, не говоря ни слова. Саша прижался к нему. — Я поправляюсь, дядя Макс. Тётя Вера рассказывала смешные истории. И Пончик лечил. Максим поднял на меня взгляд. И в этом взгляде было всё. Благодарность. Облегчение. И что-то такое глубокое и тёплое, что у меня по спине побежали мурашки. Потом он достал из сумки подарок. Не книгу и не конструктор. А огромного, нелепого плюшевого лося в ярко-оранжевом шарфе. — Это дурацкое? — спросил он Сашу. — Очень, — мальчик улыбнулся и прижал лося к груди. Позже, когда Саша уснул с новым другом, а Марьяна, кажется, впервые за двое суток расслабилась, мы сидели с Максимом в той самой маленькой гостиной. Он молча держал мою руку, перебирая пальцы, как будто заново изучая. — Ты останься, — сказал он вдруг, не глядя на меня. — Не на пару дней. Останься… надолго. Попробуй. Здесь. С нами. Со всеми нашими крепостями, роботами, Марьяной и летающими снегирями. Это не было красивым предложением. Это было предложение испытательного срока. Но в самой честной его форме. — А если я снова что-нибудь разобью? — спросила я. — Мы застрахуем. Или будем покупать небьющееся. — А если мне станет тесно в этих стенах? — Мы будем часто выезжать. В твой бардак. В кино. Куда угодно. — А Пончик? — Он уже покорил Марьяну. Сегодня утром она тайком давала ему кусочек ветчины. Я видел. Я смотрела на наши сплетённые пальцы. На этого уставшего, неуклюжего, бесконечно родного человека. — Мне нужно будет иногда работать. И у меня много старых свитеров с оленями. — У нас много шкафов. И я уже понял: идеальный порядок — это скучно. А с тобой… не скучно. Я сделала глубокий вдох. — Хорошо. Я остаюсь. На испытательный срок. Но с правом на ошибку. И на дурацкие подарки. — И на совместную починку всего сломанного, — добавил он. И впервые за вечер по-настоящему улыбнулся. Широко, по-мальчишески. Он обнял меня. Крепко. Так, будто боялся, что я испарюсь. А я прижалась к его груди, слушая стук его сердца. За окном снова падал снег. Тихий, неторопливый. Он укрывал «Сосновые Грёзы» пушистым одеялом, под которым наконец-то было тепло, уютно и совсем не страшно. Даже с учётом того, что завтра меня ждал серьёзный разговор с Марьяной о правилах содержания кота в особняке. И перенос моего гардероба. И новая, непривычная, пугающая и бесконечно желанная жизнь. Но это было уже завтра. А сегодня нужно было просто дышать. И понимать, что иногда счастье приходит не в образе принца на белом коне. А на потрёпанной «Газели», с котом в придачу. И остаётся, чтобы вместе чинить сломанные игрушки, варить комковатую кашу и учиться любить — медленно, честно, без всяких инструкций из интернета.