Глава 1 "За свободу!"

— Итак, господа, поднимем же наши бокалы отнюдь не с вином, а с чёрным чаем и чистыми порывами души. За поэзию. — За поэзию! — За свободу. — За свободу! — За слово. — За слово! Звон чашек наполнил полутемное помещение старого кафе. Окна были закрыты, задёрнуты шторы, дабы белый октябрьский день не портил высокий настрой. На тёмных круглых столах из красного дерева стояли керосиновые лампы, они чадили, мерцали, их тёплый дрожащий свет располагал к тайным разговорам и творчеству. В глубине кафе, рядом с пустующей ныне стойкой, было возвышение, которое все называли сценой, именно с неё вещали стихи, произносили тосты и иногда устраивали театрализованные читки. Курчавый юноша, только что исполнявший пламенную речь, спрыгнул со сцены и подсел к нервно сжимающей блокнот, богато одетой молодой девушке лет двадцати-двадцати трёх. “Мона.” — Девушка ожила, робко улыбнулась. — “Савва.” — Он резким движением выхватил блокнот из её рук. Она предприняла слабую попытку забрать его обратно, но быстро сдалась, закуталась в платок и потупила глаза. “Поглядим. Ого.. «О любви»” — Савва ухмыльнулся беззлобно и принялся читать. — Я хочу любить и влюбляться, Я хочу жить в светлой тоске, И рукою часто касаться Его сердца в лавандовом сне. Его имя мне неизвестно, И лица я не знаю его, Но закрою глаза я на это, Ведь люблю его всем существом. И душе моей сладко-спокойно, Знаю точно, найдет он меня В этом мире серой неволи, Даст мне свет золотого дня. Восемнадцатое октября. Мона М. Савва хмыкнул: “Красиво, только местами нескладно..” “Дурак” — Мона отобрала у него блокнот. Он засмеялся. “Ну можно и так. Чай будешь?” “С чабрецом” — Мона надулась, но при виде принесенного синего чайника и двух чашек — одну с розой, а другую с терновником — улыбнулась и, смилостившись, поблагодарила Савву. Тот ухмыльнулся, налил ей чашечку, встал из-за стола. — Господа, час творчества объявляю открытым! Пишите! Пишите и ни в чём себе не отказывайте, а самые запомнившиеся произведения, как и всегда, мы поместим в новый выпуск “Эос”. Савва закончил объявление и сел обратно за стол. Три чашки чая спустя Мона откинулась на стуле, отложив перьевую ручку. Она принялась разглядывать Савву. Он сосредоточенно, нахмурившись, писал что-то, перемазанная чернилами рука, растрёпанные волосы, потёртый костюм… Всё в нём было знакомым и родным.. Он оторвался от бумаги, улыбнулся ей, она вдруг вспомнила свой первый раз в кафе. Она тогда поссорилась сильно с мужем. Этот брак никогда не был для неё счастливым, её выдали за него, как только ей исполнилось шестнадцать. Он был старше её на десять лет и богаче её семьи раза в два, а то и в три, и питал ещё какие-то надежды на семейное счастье, желал получить от Моны хоть каплю любви. Они ссорились каждый день, вскоре жизнь превратилась в чёрную рутину. Она была холодна, он яростен. Итак, в одну из таких ссор она выбежала из дома в одном платье в холодный мартовский день, и бежала до тех пор, пока не споткнулась и не упала, расшибив ногу. Она сидела и плакала на каменном крыльце старого, выглядевшего заброшенным здания. Её подняли тёплые руки и завели внутрь. Она познакомилась с миром свободных и творческих душ, в старом кафе бурлила жизнь, текли стихотворения и тексты, горели сердца. Люди, разных сословий и прав собирались вместе, чтобы отбросить формальности, насладиться творчеством и хорошо провести время. Лучшие работы обыкновенно входили в еженедельный выпуск газеты “Эос”, которую распространяли в узких кругах. Необходимо было ездить в типографию, договариваться с издателем, вручную печатать листы, заниматься оформлением, словом, заняться всегда было чем. Для Моны привычкой стало заходить туда по три-четыре раза в неделю, и на собрания каждое воскресенье. Поначалу она сидела одна, боясь даже положить что-то на стол, творя на коленке. А потом Савва пересел к ней. Они не сразу потянулись друг к другу. Тихую и закрытую Мону часто пугал Саввин громкий голос и энергия, заполнявшая всё пространство. Однако после парочки чайников чая с чабрецом и маленьких, вдруг случившихся разговоров по душам, молодые люди крепко сдружились. К Моне быстро потеряли интерес, её обзывали за спиной бесчувственной и безэмоциональной, странной девушкой, но это были те, кто близко не общался с ней. Савва быстро раскусил девушку и знал отнюдь не холодную статую, но живую и пылкую молодую поэтессу. Хозяйка кафе — Полина Андреевна часто уговаривала Мону прочесть одно из её произведений, но Мона отказывалась, читала крайне редко, тем, кому доверяла: студентам Асе и Антону, Полине Андреевне и.. Савве. Рука Саввы легла на её, Мона вздрогнула, Савва улыбнулся: “Ты чего?” “Да так, задумалась” — Мона долго посмотрела на него, Савва сжал её руку, подмигнул, встал, вскочил на сцену. “Заканчиваем, господа, заканчиваем! Итак, дорогие поэты, объявляю наше двадцать восьмое собрание весенне-осеннего сезона открытым! Начнём! Прошу.” Из-за столиков послышались бурные аплодисменты. Савва улыбнулся: “Есть желающие?” Чашки взметнулись в воздух: Маленькая, ребристая — юной студентки Аси, синяя, фаянсовая — Антона, прозрачно-изумрудная из тонкого стекла — Арины — дочери Полины Андреевны, простая чёрная — самой Полины Андреевны, жёлтая, с утёнком — молодого астронома Тима, красная квадратная Леонида — пожилого врача, из китайского фарфора с ангелочком — Сашеньки Бриц — дочки хромого портного, чья лавка была напротив кафе, две серых, из чайного набора, подаренного двум молодым гувернанткам — Юле и Клаве богатым хозяином за хорошую службу. Ещё три столика пустовали, за ними обычно восседала “загадочная девятка” — некая элита, высшие слои общества, которым доверяла Полина Андреевна, они приходили раз или два в месяц, инкогнито читали стихи и уходили, за угловым Влад — начинающий художник, Ян — первокурсник медицинского и Поль — преподававший этику в местном пансионе, играли в карты, шептались и курили, с левого края на скамейке чинно вязали три вдовы — г-жа Валова, г-жа Вацик, г-жа Вульф. Савва хлопнул в ладоши: “Ася, прошу.” Девушка встала, откинула волосы за спину, снисходительно улыбнулась Антону и прошествовала к сцене. *** “Благодарю вас, господа. В следующий номер “Эос.”, посвященный культуре возрождения, войдут стихотворения Аси, Арины, Поля, не отпирайтесь, друг, я знаю, что вы можете! Статья Моны (и это не обсуждается) и, пожалуй, мой рассказ. Всем спасибо, жду вас на следующем собрании.” Громко скрипя стульями, откашливаясь и раскланиваясь, народ повалил из кафе, Мона что-то писала, Савва с Полиной Андреевной поднимали стулья. Заметив девушку, юноша подсел к ней. “Мона, я смотрю, ты не слушаешь меня? Собрание окончено.” Она подняла глаза: “Ну что ты.. Слушаю, просто вдохновение вдруг… А, неважно.” Она поднялась. Он остался сидеть. У выхода, попрощавшись с Полиной Андреевной, она повернулась. “Завтра меня не будет, не жди.” Савва встрепенулся: “Всё в порядке?” Мона улыбнулась, кокетливо махнула рукой: “Дела..” И, закрепив шляпку, исчезла. Савва вздохнул, мечтательно возвел очи на потолок весь в жирной копоти, накинул куртку, кивнул Полине Андреевне и вышел в свет, бодро насвистывая детскую песенку.