Глава 4. "Тучи."

Савва стремительно пересёк маленькую тёмную площадь и подбежал к дверям кафе, тихо постучал — ответа не последовало. Он постучал громче — дверь открыла бледная, словно лист бумаги, Арина, дочь Полины Андреевны, — девушка с желтоватым некрасивым лицом и черными резкими глазами, свою улыбку она потеряла со смертью жениха, от подавляющей грусти она спасалась разговорами с Тимом, юным астрономом, — ее лучшим другом. Савва кивнул и быстро пробежал внутрь, сбежав со второго этажа, он застал Леонида, Полину Андреевну, Тима, Влада сидящими за двумя столами: Леонид мрачно курил, Полина Андреевна смотрела в одну точку, Влад, после тяжелой смены на заводе, клевал носом, Тим, раскрасневшись, молчал. С полчаса назад Леонид забарабанил в дверь Саввы. Тот надеялся поспать перед сменой, но встревоженный тон мужчины заставил юношу встать, одеться, тоскливо посмотреть на часы, показывающие четыре часа утра, и поспешить в кафе вслед за Леонидом, который отправился будить тех, о ком знал их адрес. Савва уселся на стул, отказался от сигареты, вопросительно взглянул на Леонида. Тот крякнул, откашлялся, отер пот со лба и наконец заговорил: — Я полагаю, стоит начать. Других сейчас не дождемся. Друзья мои, произошло ужасное... Давно уже в “У” ходят слухи о смене правительства, подвернувшейся вовсе не так, как мы бы этого хотели. Мы надеялись на свободу, свежий воздух, но оказались прихлопнуты в клетке. Сегодня в наш город прибыл новый управляющий. Полина Андреевна вскинула бровь: — А что же в этом плохого? Давно пора сместить этот мешок, не имеющий мозгов... Леонид покачал головой: — Я бы все отдал, Поля, чтобы вернуть Ивана Филипповича. Представьте себе человека, похожего на Андрея Манна, только того, кто действительно делает, а не ленится. Представьте себе человека, который за один месяц сослал более двух тысяч людей и выписал более трехсот смертных приговоров. Винсент Вениаминович, по прозвищу дьявол. Он стал новым управляющим. И первым делом донес до нас те порядки, что сейчас устанавливаются по всей стране. Я не знаю конкретных законов, однако наше кафе, “Эос” — всё это не сможет продолжаться. Я более чем уверен, что достанется и нашим товарищам из НН, так досталось и “Северякам” из ЖЖ, так досталось и “Вольнодумцам”, и “Жёлтому псу”, и “Спасительной звезде”, и “Камелоту” из столицы... Воцарилась гробовая тишина. Тим тупо смотрел в одну точку, чуть не плача, Арина гладила Полину Андреевну по руке, Влад проснулся наконец, Савва запустил руку в волосы. Помимо прочих вещей его обуревали переживания за Мону. Удивительно, но за столь долгое время он не знал о ней таких простейших вещей, как ее фамилия, адрес... Он мог рассказать о ее детстве, не упустив ни одной сказки на ночь, мог перечислить все стихи, но, О Господь, не знал ее адреса... Как найти ее? Бывали недели, когда она не заходила в кафе никогда, кроме воскресенья... А в следующее воскресенье могло быть поздно... Мона никогда не распространялась о своем статусе и положении, роли ее мужа... Но наряды ее и постоянные дела говорили сами за себя. Где же найти ее... В порядке ли она? Что с ней будет? Парадная дверь кафе распахнулась. Читатель, поверь мне, когда я говорю, что это не волшебство вовсе, а судьба. Да-да, именно эта хитрая чародейка судьба... Никто не знает, что придумает она, что выкинет. От этого жить становится, впрочем, только интереснее. Интереснее и сладостнее. Итак, на пороге стояла Мона. В каком-то непростительно не приличном одеянии, вероятно, ночной одежде, на которую наспех был накинут плащ. Русые волосы выбивались из двух растрёпанных кос... Савва вскочил и подбежал к ней. Подбежал и остановился, совершенно не подумав, что делать дальше. Мона почему-то была сегодня очень красива, ее синие глаза посерели немного в ночном свете и придавали ей какую-то очаровательную таинственность. Не до конца стертая помада украшала губы... Савва бы стоял до рассвета, но Леонид, подавший руку Моне и приветствовавший ее, спас бедного юношу. Мона улыбнулась Леониду, взглянула на Савву и неловко кивнула тому. Не снимая плаща, она оглядела всех. — Я... Мне надо вам рассказать кое-что, господа... Савва усмехнулся: — Новые законы? Мона ошарашено моргнула: — Откуда? Савва пожал плечами: — Леонид. Мона нахмурилась: — Вы знаете об их содержании? Леонид вздохнул: — Увы, лишь догадываемся. Мона кивнула: — Господа, насколько бы я не кляла свою судьбу, именно сейчас я рада, что из-за мужа узнала это. Полина Андреевна всхлипнула: — Но как? Мона покачала головой: — Он пришел домой мертвецки пьяным и рассказал мне. Я поспешила к вам сразу же, как уложила его... Полина Андреевна, я ходила к вам на квартиру, но, увы, не нашла вас, и, хвала небесам, прибежала сюда... Савва расплылся в широкой улыбке: — Мона, чудесная наша! Девушка смущенно пожала плечами: — Да ничего особенного... Прервал обмен комплиментами, опять, Леонид — мужчина кашлянул: — Милая Мона, никто ни в коем случае не преуменьшает ваши заслуги, однако не могли бы вы перейти к сути? Уверяю вас, после этого мы все будем знать, что делать дальше, и вы сможете насладиться разговором с Саввой хоть до самого утра... Мона покраснела, кивнула и достала тетрадный лист, на котором беглым ее почерком, напоминавшим скорее какие-то неведомые письмена, были записаны, по всей видимости, краткие выжимки со слов мужа. — Законы будут введены в два этапа. Утром двадцатого октября объявят о чрезвычайном положении в стране в связи с началом военных действий… Леонид чертыхнулся: — Значит, правду о войне говорили… О проклятое время! Савва положил руку на плечо мужчины: — Ну-ну, будет вам, не убивайтесь. Это было предсказуемо. А насчет времен… Не говорите так, всегда что-то случается. Быть может, в будущем наши потомки будут жить без забот, без войн, без бедности и голода, имея возможность любить, кого хотят… Леонид покачал головой: — А это, мой дорогой, уже утопия. Савва вскинул голову: — Пусть утопия, мечтать каждый может. Это, благо, никогда не отнимут. Получив кивок от Полины Андреевны, Мона продолжила: — Объявят, что в "У", как главном промышленном городе, будут построены две дополнительные фабрики, смены еще больше увеличатся, привезут больше осужденных. При любой попытке бунта или заговора, подстрекательства... Неразборчиво, простите. Мона сделала глубокий вдох: — Все общества будут распущены вне зависимости от деятельности. Все издаваемые газеты и журналы пересмотрены, будет введена жесткая цензура... Запрещено собираться компаниями более трех человек, ввод тайной полиции... Голос Моны задрожал: — Всех противящихся ждет наказание... Будет построена новая тюрьма... Отмена любой, несоответствующей идеям власти, литературы… Девушка опустила листок: — Он говорил что-то еще, но я уже не разобрала... Мона оглядела комнату — Савва, сжав кулаки, дрожал, словно готов был прямо сейчас пойти в ратушу, да что уж там, в столицу, и устроить то самое восстание. Глаза Леонида грозно поблескивали из-за толстых стекол черепаховых очков. Полина Андреевна утратила весь цвет лица, Арина горестно уткнулась в плечо Тима, по лицу того катились крупные слезы, впрочем, это было простительно, он был юн. Влад зло курил. Помолчав немного, он горестно проговорил: — Это конец. Савва вскинулся: — Влад, не будь так категоричен... Влад горько усмехнулся: — О нет, друг, ты не будь столь мечтателен. Посмотри, что делают эти люди... Они развязывают бесполезные войны, а мы... Мы... Черт. Да мы умрем в первые же два месяца. И так сейчас упарываемся, как ишаки, по шестнадцать часов, что же будет дальше, а? А я скажу. Сказал. Это конец. Кафе конец. Эос конец. Конец миру, конец этой треклятой стране, конец нам. Савва, черт подери, ты слышал Мону? Они могут и будут убивать за неправильные слова. Но это нас, конечно. Богатых господ они просто вышлют из страны, а те будут счастливы. О, эти мучители будут пить теплую кровь до самого конца, друг мой. И в первую очередь кровь таких простых заводчан, как мы. Книги, одобренные государством... Докатились мы до самого дна, други. Дальше некуда. Влад плюнул, встал, подошел к двери: — Высплюсь хоть. А вы продолжайте надеяться, говорят, такие умирают первыми, но счастливыми. Идите вы все… Хлопнула дверь. Савва опустился на стул, запустил руку в волосы. Взгляд юноши потух. Мона тихо подошла к нему и нерешительно положила руку ему на плечо. Если бы все было так просто… Гробовая тишина, нарушаемая только тиканьем старинных часов, царила еще около минут пяти. Наконец, Мона нахмурилась: — И что теперь? Леонид тоскливо выбил трубку: — К сожалению, этот трус прав... Мона резко оглядела всех: — Ну, господа, не этого я ожидала. Вступая сюда, я думала, что иду к людям свободным, не сдающимся, борющимся за свет до конца... А это что? Трусливый мальчик напугал всех вас? Да пусть идет. Пусть бежит, поджав хвост. Полина Андреевна встала: — Милое дитя, как я рада, что в тебе наконец проснулась та дерзость, которую я всеми силами пробуждала в тебе, но я... Я боюсь, что Влад прав... Что нам делать? Мы можем держаться, да. Но сколько? А самое главное — для чего? Для кого? Я боюсь, мои дорогие, что это наша последняя встреча... Вот так безрадостно и закончится все. Не об этом я думала, когда создавала этот храм творчества. Ох, не об этом. Мона покачала головой: — Жизнь конечна и быстротечна. В наши времена слишком быстротечна. Неужели вы думаете, что, добравшись до “Эос”, они не найдут каждого из нас и не убьют в наших же домах, если им хоть немного не понравятся наши тексты? Над нами всеми висит острый меч. Эти мерзавцы не пощадят никого, увы, господа, никого. Так почему же не попытаться бороться? Нам нечего терять. Однако мы можем дарить людям надежду. Мы на время уйдем в подполье, будем сами выпускать газету, в издательстве есть наши люди, мы точно что-нибудь придумаем… Тягостная тишина вновь воцарилась в кафе... Мона мысленно кляла себя за дерзость, она хотела провалиться сквозь землю, как вдруг... Леонид подал ей руку, украдкой утирая слезы: — Дьявол вас возьми, молодежь. Мона восторженно пожала руку старому врачу: — Сделаем, как я скажу, и точно возьмет! Тим расхохотался, Арина улыбнулась, Полина Андреевна шмыгнула носом: — В тихом омуте... Что ж, Мона. Ты права. Помирать, так с музыкой. Мона хмыкнула: — А может, все еще и хорошо кончится... Тим подмигнул девушке: — А вы, Мона, оптимист... Ариш, а ты что думаешь? Арина пожала плечами: — Почему бы и нет? Хороший конец все-таки не только в сказках бывает… А Савва… Савва смотрел на Мону с нескрываемым обожанием, когда девушка взглянула на него, она покраснела так густо, что Полине Андреевне пришлось отпаивать ее чаем с добрых полчаса. Леонид, прошептав: “Бесстыдник”, удалился — еще много чего надо было успеть, а часы уже показывали половину шестого. До семи обсуждали план “боевых” действий, наконец, когда Арина заснула прямо на столе, они начали расходиться — Тиму пора было в обсерваторию, а Савве на фабрику. Тим, чертыхаясь, убежал, Савва и Мона медленно вышли из двери кафе. Мону била крупная дрожь, но отнюдь не из-за октябрьского холода, о нет, из-за предвкушения великих дел, которые еще надо было совершать... Савва обеспокоенно посмотрел на нее: — Замерзла? Мона покачала головой: — Волнуюсь... Савва улыбнулся: — А ты успокойся. Нам еще многое предстоит, успеешь напереживаться вдоволь. Мона кивнула: — Как жаль, что ты прав… Помолчали. Савве было пора идти, но было что-то недосказанное в воздухе, недодуманное в сердце... И потому юноша стоял и ждал. Мона вдруг протянула ему обрывок бумаги. — Вот. Это так, баловство, написалось сейчас... Савва засмеялся: — Почитаю на досуге. Хм, «Тучи». Злободневно. Весьма. Ну... Что же, надеюсь, до встречи. Мона эхом отозвалась: — До встречи. Молодые люди разошлись в противоположных направлениях. Моне необходимо было вернуться до того, как проснется ее муж. Увидев, что девушка скрылась за поворотом, Савва поспешно развернул бумагу и пробежался глазами. Юноша горько улыбнулся и медленно двинулся в сторону фабрики. *** “Тучи” Ой вы, тучи мои жестокие, Рвите, бейте, я всё стерплю. Законы судьбы однобокие, Землю святой водой окроплю. Буду биться до последней косточки С бешеными псами, ох… Землю нашу раздирают на крошечки, Не оставив мне даже мой вздох. Кричу слова любви в пустоту, Никто не услышит теперь. Искусства томную густоту Закрыли в железную дверь. — 20.10. Мона М. Снизу, корявым почерком было дописано: “Мона, хотел бы я сказать, что ты неправа, но не могу. Всё так, всё правильно чувствуешь, бедная моя — зачеркнуто — девочка”. А потом еще: “Но две последние строчки можно менее прямо — искусство ведь. Само себя объяснит”.