Глава 5. "Костёр"

А утром все случилось так, как и ожидали. Большой барабан, вытащенный из подвала ратуши, и громкий скрипучий голос Дмитрия Матвеевича (вероятно, оттуда же) рассказали всем, как им жить. Впрочем, не всем. На четырех фабриках рабочих не хотели осведомлять, решили просто тихо добавить пару часов к смене да убавить пару процентов с зарплаты. С восьми в кафе ждали ИХ. Кого, даже сама Полина Андреевна сказать не могла, просто каждые пять минут дверь кафе открывалась, и заходил кто-нибудь из жителей, случался примерно такой разговор: — Ну что, они к вам пришли уже? — Да нет, ждем еще. — А слышали? — Про кружок Г-жи Че? — Да нет же, консерваторию закрывают... — Черти. — Неудивительно, с дьяволом же пришли. Ну, с Богом, Полина Андреевна, с богом. «Эос» не забудем. — Спасибо вам от всей души. — Ах, если б мог чем-то огреть этих негодяев! — Ну что вы... И прочее. Город бурлил, с одиннадцати до тринадцати часов были закрыты два театра, консерватория, три кружка красноречия, два литературных кафе, еще четыре литературных квартиры... Конфисковали всё. Костюмы, инструменты, тексты. Все книги тут же просматривались и изымались, остальным жителям был поставлен срок в три дня, чтобы оставить дома только разрешенную литературу, в списке особо запрещенных на первом месте значились пара газет из столицы и «Эос». К обеду таки пришли. Выломали незакрытую дверь в кафе, Полина Андреевна в самом нарядном платье, держась за руку Арины, выслушала нотацию о вреде творчества и плохой (не подходящей под идеи нового правительства) литературы, искушении и совращении умов, а также ряде наказаний за совершение всего вышеперечисленного. Кафе обыскали, забрали зачем-то один из столов, стул. Угрюмый коренастый солдат спросил Полину Андреевну, где же та хранит вдохновение, женщина была так ошарашена, что не сумела ничего сказать. Солдат пробормотал «бабы» и конфисковал два килограмма чая. Хотели бить кружки, но, увидев Утенка Тима, плюнули. Выпроводили Полину Андреевну и Арину на улицу, покривлялись на сцене, заколотили дверь и окна, еще раз уведомили о последствиях. Ушли. Полина Андреевна разрыдалась на плече у Арины, слава богу, изображать не пришлось, достаточно ужасно всё было. Жители собрались вокруг, мужики топали ногами, женщины причитали. Ася Шигарева опять бежала. Проспав первую лекцию в университете, она наспех собралась и побежала изо всех сил. По пути она наткнулась на огромную толпу одногрупниц, девушек старше и младше, словом, всех женщин, обучавшихся вместе с ней. Оказалось, что на лекцию их профессор не явилась, пошли выяснять — уволена. Всех девушек распустили, сказали, определят в пансионаты, сейчас, мол, концентрироваться на их образовании — пустая трата времени. Шигарева, широко раскрыв глаза, слушала заплаканную высокую девушку. Та славилась тем, что каждый день шла на учёбу более десяти километров с фермы семьи. — Сволочи, — сказал кто-то. — Слыхали, все кружки с кафе позакрывали. — Да так им и надо, этим мечтателям. А вы, девки, не ревите. Все равно всем замуж, а там зачем же ваше образование-то? Меня муж суп сварить просит, а не стишок наплевать. — Господи, дура-то какая. — Что сказала?! Ася уже не слушала. Кафе. Ася оторвалась от толпы, побежала, теперь уже в другую сторону. И вовремя же. Полина Андреевна, окруженная сочувствующими, отчаянно пыталась выбиться. Ася заорала: — А ну чего на человека накинулись? Отстаньте сейчас же. Сейчас же, говорю. У всех горе, продыху не даете. Да знаю я, знаю. Сама же здесь... Эх вы... Вам бы лишь посудачить да осудить... Отбив Полину Андреевну у жадной толпы, девушка, забыв о всех нормах приличия, обняла женщину, сама сотрясаясь от рыданий: — Полина Андреевна, миленькая, не плачьте, Богом молю... Как же мы теперь, а? Ариш, сюда иди... Арина обняла мать и Асю, втроем женщины заплакали еще горше, а когда Ася скомкано объявила о закрытии университета для девушек, так вовсе залились. Их прервал Леонид, поспешивший к ним, заприметив с другого конца улицы. Мужчина оперся на трость, тяжело дыша: — Ну будет вам, будет, девоньки. Ну не успел я, ну простите уж. За книги воевал с чертями. А так был бы, плюнул бы им всем в лицо... Что? Университет закрыли? Леонид отошел и сквозь зубы проговорил что-то, видимо, крайне нецензурное. Вернувшись, он ласково, но строго отодвинул Асю с Ариной от Полины Андреевны: — Всё, кукушки, хватит, человека задушите. И хватит так печалиться, всё еще, к глубокому моему сожалению, только начинается. Повезет — будете, девочки мои, плакать от радости. А не повезёт — так хоть запомнят нас с вами. Ася недоуменно шмыгнула носом и посмотрела на Леонида: — Это еще почему? Леонид подал ей платок: — А это тебе, моя дорогая, расскажет Арина. Ты не обессудь, нам с Полненькой надобно на допрос, ах, простите, приватный разговор с новоиспеченным начальником тайной полиции, Андреем Манном, успеть. Ася раскрыла глаза: — Манн? Это что ж за беда такая... Леонид вздохнул: — Что есть, милая. Ну, распрощаемся, дорогие. Полина Андреевна всхлипнула, мужчина нахмурился: — Поля, ну что ты? Ну дети же смотрят, пример берут... Ну Поля, ну что ты мне, дружок, такое говоришь? Что тебя сломать так просто, а? Нет, дорогая моя, так не пойдет. Полина Андреевна слабо улыбнулась: — А тебе, Ленечка, повзрослеть пора. Леонид ухмыльнулся, подмигнул девушкам: — А я, можно сказать, в самом расцвете сил, а с нашей авантюрой, так, глядишь, совсем помолодею! Он галантно подал руку Полине Андреевне: — Ну. Не скучайте. *** Вечер выдался особенно холодным. А когда совсем стемнело, у ратуши разожгли костер. Прохожие останавливались, восторженно смотрели на гигантское пламя и вытягивали руки, чтобы согреться. Однако редкий прохожий, вглядевшись в огонь, не вскрикивал... Горели книги. Горели инструменты. Горели декорации и костюмы. Глупые люди бежали, умные плакали. Кто-то крестился, кто-то кричал. Толпу глазеющих разорвал бледный юноша, лицо его было дико, он заорал и бросился на ближайшего офицера, тот не успел выставить ружьё, как был зарезан. Юноша бросился прямо в пламя, потом отбежал, сжимая что-то горящее в руках. Люди, оторопев, тут же бросились к нему, кто-то плеснул водой. Юноша упал на колени, укачивая обгоревшую виолончель. Из глаз его катились слёзы, он не смотрел по сторонам... Он всё что-то шептал и качал и качал свою виолончель. Толпа тупо смотрела. Никто не решался что-то сделать. Вскоре послышался стук сапог, ружьё??? было приставлено к виску юноши, тот не останавливался. Выстрел. Тело его как-то по-игрушечному сложилось, он упал ничком, закрывая собой инструмент. Подбежавший офицер закричал: — С каждым так будет, слышали, сволочи? — И с тобой так будет, чертяка, ты подожди! — крикнул кто-то из толпы. Офицер развернулся и бешено заорал: — А ну выйди! Толпа бесновалась. — Дьявола сюда! — Орали одни. — Винсента нам! — Другие. От вечернего кофе Винсента Вениаминовича оторвали крики и шум, доносившиеся с площади у ратуши. Через минуту к нему вбежал побледневший Андрей Манн, рыжие вспотевшие волосы его прилипали ко лбу: — Я... Они... Просят вас. Дьявол сверкнул глазами: — Пусть получат. Через пять минут, когда оба убитых офицера были брошены в костёр и толпа подошла совсем близко к воротам ратуши, они распахнулись. Из них вышел Винсент Вениаминович, а за ним три десятка солдат. Дьявол с возвышения оглядел толпу. Та умолкла, ежась под колючим взглядом. А когда он заговорил, храбрость утратили даже самые дерзкие. Дьявол кивнул Манну: — Андрей, что у нас за незаконный сбор более чем втроём? Манн оскалился: — Смерть, ваше превосходительство. Каждого лишнего велено убить. Дьявол кивнул и обратился к толпе: — Что же, пусть так и будет. Манн побледнел, совершенно не в тон своим волосам: — Но как же? Их же... Их же слишком много... Позвольте... — Не позволю. Открыть огонь. Винсент Вениаминович никогда не говорил слишком много или слишком мало. Толпа побежала. Выстрелы сыпались на них, как дождь. Всё было кончено в три минуты. Те, кто пережил, ещё долго тряслись при упоминании злополучного вечера двадцатого октября. Когда на площади никого не осталось, Винсент Вениаминович повернулся к Манну: — Андрей, запомните, прошу вас. Я никогда и ни от кого приказов не принимаю. Государь дал мне волю делать всё необходимое. И ровно это я и делаю. С этими словами, не удостоив склонившегося в поклоне Манна взглядом, он кивнул солдатам и ушёл. Ему ещё надо было выпить кофе, а холодный он терпеть не мог. *** Неделю город кровоточил. Неделю все плакали. Неделю поэты даже близко не подходили к кафе. В субботу всё как-то забылось. Некоторые пожали плечами, плюнули и взялись за лопату. Несогласные же замолчали. Но, читатель, прошу. Не думай, что они собрались смириться. О нет, ни в коем случае, каждый из них хотел увидеть спокойные дни и смерть Дьявола. Но они понимали... Для этого придётся пережить многое. И вовсе не все дойдут до конца. Итак, они молчали с мнимой покорностью. Пока молчали. Молчала вся страна, но, мой читатель, уверяю, ненадолго. Ох и ненадолго… В ночь с субботы на воскресенье две темные фигуры встретились на маленькой каменной площади перед заколоченной дверью кафе. Две тени братски обнялись и, обойдя кафе кругом, подошли к пристройке — бывшему трактиру, закрытому лет десять тому назад. Зайдя внутрь, они зажгли керосиновую лампу: Савва и Антон поднялись на второй этаж по узенькой лестнице и принялись прощупывать деревянную стену, прилегающую к стене кафе, пока Савва, наконец, не воскликнул: — Оно! Одна из досок неплотно прилегала к бревенчатой стене кафе, из-под нее торчал ржавый механизм вроде рычага. Общими усилиями, со скрипом и треском, юношам удалось открыть дверь в стене... Переступив за своеобразный порог, они обнаружили себя на втором этаже кафе. Савва от радости обнял Антона, тот почти что заплясал: — Хвала всем любовникам Полины Андреевны! Хвала ее неугасающей красоте! Савва весело шикнул на него, но смеха сдержать не мог. Вышли они, аккуратно все закрыв и условившись, что завтрашним утром Антон соберет всех, а Савва попробует заменить механизм. Воскресное собрание пропускать было нельзя.