Глава 9. Суровая реальность.

После разговора с Лёхой прошло две недели. Это время не текло - оно сочилось, как гной из-под плохой повязки. Дни слились в единую серую массу, липкую и душную. Раны заживали, но зудели нестерпимо, словно под кожей копошились сотни мелких насекомых, напоминая о себе каждую секунду, не давая забыть, кто я и откуда вернулся. Мамины визиты превратились в изощренную пытку. Она приходила каждый день, и я слышал, как она шаркает ногами по больничному коридору еще до того, как открывалась дверь. Она приносила старые пластиковые судочки с едой, завернутые в газету. Котлеты, борщ, водянистое пюре - всё это когда-то пахло детством, но теперь вызывало тошноту. Я ел через силу, глотал куски, словно камни, чувствуя, как они царапают горло. Её забота душила, как подушка, прижатая к лицу. Она заполняла мертвую тишину палаты бесконечным потоком пустых слов: о соседке со второго этажа, у которой кошка родила, о подорожании гречки на три оска, о сводках новостей, которые она пересказывала с наивной верой телевизору. Я кивал, смотрел в одну точку на стене, где отлупился кусок краски, и считал удары сердца. Меня радовало лишь одно: этот бытовой ад длился недолго. Часы посещения заканчивались, и она убегала на работу, оставляя меня наедине с благословенной, звенящей тишиной и собственными призраками. Но в один из промозглых вторников она не ушла сразу. Осталась сидеть на краю койки, нервно теребя потертую ручку дешевой сумки. В палате повисло тяжелое молчание. - Саша, сынок... - начала она, не поднимая глаз. Голос дрожал. - Тут такое дело... Хозяйка квартиры звонила. Грозится поднять плату. Говорит, цены растут... А у меня... всё уходит. Коммуналка выросла, продукты, лекарства эти дорогие... Мне просто не хватает. В её голосе слышался стыд. Я посмотрел на неё - и впервые за долгое время увидел не просто "маму", а старую, измотанную жизнью женщину в застиранной кофте, которая тянула всё на своем горбу. В этот момент мне стало физически плохо от собственной беспомощности. Я - здоровый лоб, убийца по профессии - валяюсь здесь, на казенных простынях, и сижу на её шее. - Я решу, мам, - отрезал я, и собственный голос показался мне чужим, скрежещущим. - Мне положена выплата за ранение. Двадцать пять тысяч осков. По контракту. На следующий день я надел чистую форму. Это была единственная одежда, которая сидела на мне нормально, не висела мешком. Гражданские вещи казались чужой кожей. Я, игнорируя режим, вышел из корпуса под серый дождь и направился в военкомат. Здание встретило меня спертым запахом вековой пыли, дешевого растворимого кофе и человеческого пота. Длинные коридоры, выкрашенные в тошнотворный зеленый цвет, обшарпанные стены с плакатами о героической службе, которые выглядели как издевательство. Узнав в регистратуре нужный номер, я подошел к двери. Там была очередь. Не просто очередь - это была коллекция сломанных судеб. Десятки людей: кто-то пришел по повестке с испуганными глазами, кто-то, как и я, за справками - хромые, с пустыми рукавами, кашляющие. Я сел на жесткий деревянный стул и стал ждать. Час, второй, третий. Время здесь тянулось очень долго. Люди входили с надеждой, а выходили с матом или слезами. Наконец, мою фамилию выкрикнули, исковеркав ударение. Я вошел. Кабинет был тесным и душным. За массивным столом, заваленным горами папок, сидела женщина лет пятидесяти. Воплощение бюрократии: сытое лицо, химическая завивка, золотые кольца, врезающиеся в пухлые пальцы. Глаза у неё были рыбьи - совершенно пустые, стеклянные и равнодушные. Она даже не подняла на меня взгляд, продолжая что-то яростно печатать одним пальцем. - Я по поводу выплаты, - начал я, протягивая мятые документы. - За ранение. Двадцать пять тысяч осков. Женщина лениво взяла бумаги, брезгливо пролистала их, словно боялась заразиться. Шлепнула печатью так, будто ставила клеймо. - Оформлено. Деньги придут в течение тридцати рабочих дней. Может, через месяц, может, через полтора. Как казначейство переведет. Следующий! Я замер. В ушах зашумело. - Подождите. Мне нужно сейчас. У меня мать... нам платить за квартиру нечем. В контракте написано черным по белому - выплата по факту предоставления документов. Женщина наконец подняла глаза. В них не было ни капли сочувствия, ни тени понимания. Только холодное раздражение от назойливой мухи, мешающей пить чай. - Молодой человек, денег в кассе нет. Бюджет не резиновый. Ждите как все. - Я же воевал, - тихо сказал я. Слова давались с трудом, они царапали горло. В этом "я воевал" было всё: грязь окопов, оторванные ноги товарищей, ночные кошмары. - Я кровь проливал, товарищей терял, пока вы тут жопы свои грели... Лицо женщины налилось багровым цветом. - А я вас туда не посылала! - рявкнула она, перебивая визгливым фальцетом. - Ишь ты, герой нашелся! Права качать вздумал? У нас таких, как вы, сотни каждый день ходят, все чего-то требуют! Ждите, сказано вам! Выйдите вон! Я почувствовал, как внутри что-то с треском оборвалось. Не было ярости, не было желания ударить. Была только гулкая, черная пустота. Я вдруг кристально ясно понял: государству плевать. Пока ты в окопе с винтовкой - ты ресурс, "защитник", цифра в отчете. Когда ты здесь, искалеченный и требующий своё - ты проблема. Отработанный материал. Мусор. Там, на фронте, было честнее: спереди враг, который хочет тебя убить, рядом друг, который прикроет. Всё просто, как выстрел. А здесь - вязкое, гнилое болото лжи и бюрократии. Я вышел из кабинета, не сказав ни слова, но хлопнул дверью с такой силой, что со стены посыпалась старая штукатурка, а в коридоре наступила мертвая тишина. На улице разыгралась настоящая метель. Колючий снег бил в лицо, ветер пробирал до костей. Я был голоден - желудок сводило спазмами, больничная еда в меня не лезла. В кошельке сиротливо лежали пара сотен осков - последние гроши. Этого хватит, чтобы забыться хотя бы на час. Я натянул капюшон глубже и направился в ближайший бар, светящийся ядовитой неоновой вывеской сквозь пелену снегопада. Внутри было шумно, накурено и пахло кислым пивом вперемешку с дешевым табаком. Я прошел в самый дальний, темный угол, сел за липкий столик, к которому прилипали рукава. Подошедшему официанту с усталым лицом бросил коротко: - Холодное пиво. Самое крепкое. И лаваш с курицей. - Кухня загружена, ждать минут двадцать, - предупредил парень, не глядя в глаза. - Жду. Пиво и еду принесли ровно через двадцать минут. Я сделал большой глоток, чувствуя, как ледяная горечь немного тушит пожар внутри черепной коробки. Я вгрызся в лаваш, жадно поглощая еду, пытаясь заглушить не только голод, но и мысли. - Свободно? - раздался над ухом сиплый, пьяный голос. Я не успел ответить, как напротив плюхнулся грузный мужик с красным, распаренным с мороза лицом. На его плечах еще таяли снежинки. Он тяжело дышал перегаром, его зимний пуховик был расстегнут, открывая потную грудь, а шапка сбилась на затылок. Мутные глаза зацепились за мои камуфляжные штаны. - О, военный! - обрадовался мужик, икнув. - Уважаю! Наши-то, а? Рестия дает жару! Слышал по радио? Тесним гадов! Бегут, поджав хвосты, Велларцы эти! Да мы их одной левой! Я молча жевал, чувствуя, как челюсти сводит от напряжения. Перед глазами вместо барной стойки пронеслись флешбеки тех самых "бегущих врагов": шквальный минометный огонь, от которого земля вставала дыбом, запах горелого мяса, кишки, намотанные на кустарник, и то, как "бегущие" контратаковали так, что от моего взвода осталась половина в черных пластиковых мешках. - Чего молчишь, брат? - не унимался мужик, наклоняясь ближе. Изо рта у него воняло гнилью. - Гордиться надо! Мы их давим как клопов! А ты чего... ты чего не там? А? Чего тут штаны просиживаешь, пивко попиваешь, пока пацаны гибнут? - На лечении я, - сквозь зубы процедил я, сжимая кулаки под столом так, что побелели костяшки. Мужик откинулся на спинку стула и мерзко, визгливо захихикал, привлекая внимание соседних столиков. - На лечении... Ага, конечно. Знаю я таких "леченых". Видал. Дезертир, небось? Обосрался и сбежал, пока жарко стало? А форму нацепил, чтоб патруль не тронул? Герой липовый... Крыса тыловая. Звуки бара исчезли. Музыка, смех, звон бокалов - всё утонуло в вате. Остался только бешеный стук крови в висках. Я медленно допил пиво, аккуратно поставил пустую кружку на стол. Моя рука сама сжалась на ручке толстого стекла. - Что ты сказал? - очень тихо спросил я. Голос звучал как скрежет металла. - Сказал, что ты трус и дезертир! - гаркнул мужик, брызгая слюной мне на лицо. - Пока нормальные мужики... Договорить он не успел. Я встал и с размаха, вложив в удар всю свою боль, всю ненависть к этому городу и этой жизни, опустил тяжелую стеклянную кружку на лысеющую голову. Звон разбитого стекла перекрыл музыку. Звук был влажным и хрустящим. Мужик охнул, закатил глаза и мешком повалился назад, опрокинув стул. Кровь брызнула фонтаном, заливая стол, пол и мое лицо. Я не остановился. Я перепрыгнул через стол. Меня трясло. Я пнул лежащее тело берцем под ребра, еще и еще, крича сорванным, звериным голосом: - Ты,блядь, там был?! Ты, гнида, там был?! Ты знаешь, как там?! Ты знаешь, как пахнут кишки?! Ты хоть представляешь, что я видел, тварь?! Кто-то схватил меня за руки, оттаскивая назад. Женщины визжали, кто-то закрывал детям глаза. Кто-то вызывал скорую, кто-то орал в трубку, вызывая милицию. Я не сопротивлялся. Ярость ушла так же внезапно, как и пришла, оставив после себя лишь выжженную пустыню и смертельную усталость. Я стоял, тяжело дыша, и смотрел на свои окровавленные руки. Милиция приехала быстро. Сирены разрезали ночной воздух. Я стоял в туалете, подставляя руки под струю ледяной воды, смывая чужую кровь с костяшек, когда в дверь постучали. Я вытер руки о штаны и вышел, ожидая наручников. Думал, сейчас скрутят лицом в пол, бросят в "обезьянник", добавят дубинками по почкам - так было бы даже справедливо. Двое патрульных подошли ко мне. Усталые мужики в мятой форме. Старший посмотрел на мои документы, потом на валяющегося в зале мужика, которому врачи бинтовали разбитую голову, и тяжело вздохнул. - Парень, - обратился милиционер ко мне. Тон был неожиданно мягким, почти отеческим. - Нам тут свидетели рассказали... Этот идиот сам напросился. Пьянь подзаборная. Я удивленно поднял брови. Я ждал удара, а не понимания. - Мы протокол составим, конечно, формальность, но задерживать не будем. Самооборона, состояние аффекта... да и видно же, что он гнида, а ты... - Милиционер замялся, глядя на шрамы на моих руках и пустой взгляд. - Извини, братишка, что так вышло. У него ни стыда, ни совести. Не обращай внимания на таких уродов. Иди домой. - Всё нормально, - хрипло ответил я. Я вернулся к стойке, достал последние смятые купюры, пропитанные потом, и бросил их бармену за еду и разбитую кружку. Выйдя из бара, я вдохнул морозный воздух полной грудью, пытаясь остудить горящее лицо. Адреналин после драки медленно отступал, уступая место привычной, тянущей пустоте. В больницу возвращаться не хотелось - там пахло лекарствами и безнадежностью. Я свернул в городской парк. Здесь было тихо, только снег скрипел под берцами. Дорожка вывела меня к озеру. Оно замерзло, превратившись в огромный естественный каток. Под светом фонарей лед блестел, как черное зеркало, исчерченное белыми шрамами коньков. Люди катались парами, семьи с детьми смеялись, кто-то неуклюже падал и тут же вставал, отряхиваясь. Для них зима была временем развлечений. Для меня зима означала окоченевшие пальцы и твердую, как бетон, землю, в которую невозможно вгрызться лопатой. Я нашел свободную скамейку, смахнул с неё снег и сел, закуривая. Дым поплыл к темному небу. Я смотрел на катающихся, чувствуя себя пришельцем с другой планеты, который наблюдает за чужой, непонятной жизнью. - Саша? Это ты? Женский голос вырвал меня из оцепенения. Я обернулся. Рядом стояла девушка в пушистой белой шапке и теплом пуховике. Румяные щеки, живые глаза, выбившиеся светлые локоны. Я узнал её не сразу, но сердце екнуло, вытаскивая из памяти школьные коридоры. - Оля? - я поднялся, пряча сигарету в кулак. - Привет. Это была она. Оля, моя школьная любовь. Та самая, по которой я сох классе в девятом, таская за ней портфель, пока она мягко, но решительно не дала понять, что мы "просто друзья". Мы не виделись лет пять, с самого выпускного. - Господи, сколько лет! - она улыбнулась, искренне и тепло. В этой улыбке не было ни жалости, ни страха, которые я привык видеть в последнее время. - Ты так изменился... Возмужал. Только привычки вредные остались, - она кивнула на дымящийся кулак. - Есть такое, - я нервно усмехнулся, потушил окурок о подошву и бросил в урну. - Присаживайся. Я подвинулся, и она села рядом. От неё пахло чем-то сладким, ванильным - запахом уюта. - А ты... - она скользнула взглядом по моему камуфляжу. - Ты служишь? Я напрягся. Меньше всего мне хотелось сейчас рассказывать про штурмы, про кишки на кустах или про того мудака в баре. Я не хотел видеть, как погаснет её улыбка. - Да так, - махнул я рукой, стараясь, чтобы голос звучал беззаботно. - Связист. В тылу сижу, провода тяну, бумажки перекладываю. Скука смертная. - А, ну это хорошо, - она заметно расслабилась. - Форма тебе идет. Серьезно. Мы разговорились. Вспоминали учителей, школьные приколы, кто где сейчас. С Олей было легко. Она не спрашивала про войну, не лезла в душу. Я просто слушал её звонкий голос и на пару минут забыл, где я и кто я. Мне было комфортно. Потом я заметил кольцо на её безымянном пальце. Золотое, с маленьким камушком. - Замуж вышла? - спросил я, кивнув на руку. - А, это? Да! - она рассмеялась и покрутила кольцо. - Ты не поверишь за кого. За Семёна. Помнишь его? Я поперхнулся воздухом. Семён? Тот самый толстый, неуклюжий Семён, который вечно ходил в очках с толстыми линзами и был объектом насмешек? - За Семёна? - переспросил я, не скрывая удивления. - Ну... это неожиданно. Красавица и чудовище, без обид. - Да какие обиды, - она улыбнулась, глядя куда-то вдаль, на каток. - Он изменился после школы, Саш. Похудел, спортом занялся, очки снял. Стал... ну, настоящим мужчиной. Хотя знаешь, он мне и тогда нравился. Он всегда был умным и добрым. А внешность - это так, наживное. - Рад за вас, - честно сказал я. - Правда, рад. Поздравляй его от меня. Я хотел спросить что-то еще, набрал воздуха в грудь, открыл рот... БА-БАХ! Резкий, хлесткий звук разорвал небо прямо над головой. Тело сработало быстрее разума. Я не успел подумать. Мир перевернулся. - ЛОЖИСЬ! - заорал я не своим голосом. Я рухнул в снег, лицом вниз, закрывая голову руками, вжимаясь в мерзлую землю, пытаясь стать невидимым, стать частью грунта. Сердце колотилось о ребра как пойманная птица. Прилет. Близко. Сейчас осколки пойдут. Секунда. Две. Тишина. Ни взрыва, ни свиста осколков, ни криков раненых. Я поднял голову. Снег набился в рот и за шиворот. Надо мной не было дыма. В небе рассыпались разноцветные огни - зеленые, красные, золотые. Салют. Кто-то праздновал день рождения или просто решил порадовать детей. Я медленно, на ватных ногах, поднялся на колени. Вокруг стояла тишина, но совсем другая. Не боевая. Люди на катке остановились. Дети смеялись, тыкая пальцами в небо, но взрослые смотрели на меня. Кто-то с испугом, кто-то с брезгливостью, кто-то крутил пальцем у виска. Мамаши оттаскивали детей подальше. Они смотрели на меня как на бешеного пса, который сорвался с цепи. - Саша... - голос Оли дрожал. Я обернулся. Она стояла надо мной, прижав руки ко рту. В её глазах больше не было радости встречи. Там был страх. И понимание. Она поняла, что никакой я не связист. Что "тыловые крысы" не падают лицом в снег от звука петарды. - Саш, ты как? - она сделала шаг ко мне, но я отшатнулся. Мне стало стыдно. Так стыдно, как не было никогда в жизни. Этот стыд жег сильнее, чем шрапнель. - Нормально, - буркнул я, отряхиваясь, не глядя ей в глаза. - Всё нормально. Показалось. - Саша, подожди! Но я уже не слушал. Я развернулся и быстрым шагом, почти бегом, направился к выходу из парка, спиной чувствуя на себе десятки взглядов. Месяц прошел как в тумане. Я лежал в палате, глядя в потолок. Ждал. А когда я наконец дошел до сберкассы и мне пропечатали в сберкнижке сумму перевода, я даже не испытал радости. Двадцать пять тысяч осков. Цена моей крови. Я снял всё и отдал маме. Она плакала, отказывалась, пыталась сунуть мне эти деньги обратно в руки. - Не возьму! Это твои, кровные! Ты здоровьем за них заплатил! - Бери, мам, - твердо сказал я, сжимая её ладонь. - Тебе нужнее. Квартира, лекарства... А мне они там не нужны. Там всё казенное. Она взяла, потому что выбора у неё не было. Нищета страшнее гордости. На следующий день я пошел к главврачу. - Выписывайте, - сказал я с порога. Врач, седой усталый мужчина, снял очки и протер переносицу. Он долго смотрел на меня, изучая мою карту. - Раны физические затянулись, Александр, - медленно произнес он. - Но вы не готовы. Понимаете? Голова - это тоже орган. И он у вас еще болит. - Я здоров, - упрямо повторил я. - Выписывайте. Он вздохнул, закрыл папку и посмотрел мне прямо в глаза. - Ты пожалеешь об этом решении, сынок. На гражданке, вы могли бы... - Нет у меня тут никакой гражданки, доктор, - перебил я. - Пишите бумаги. Вещи были собраны за десять минут. Я зашел в палату к Лёхе. Он сидел на кровати, пытаясь разгадывать кроссворд левой рукой. - Ну что, брат, - сказал я. - Еду. Лёха отложил газету. Он не улыбался. В его глазах была тоска - тоска человека, которого оставляют одного. - Бросаешь, значит, - грустно усмехнулся он. - А как же наше пиво? - Как только восстановишься - пулей к нам, - я крепко обнял его, чувствуя костлявое плечо. - Мы с Шутником ждать будем. Не кисни тут. - Давай, Саня. Береги себя. За двоих смотри. Самое тяжелое было дома. Мама стояла в коридоре, прижимая к груди мокрый платок. - Не уезжай, - шептала она. - Сашенька, не надо. Ты же свое отвоевал. Хватит с нас... Останься. Найдем работу, всё наладится... Я смотрел на неё и понимал, что ничего не наладится. Я пробовал. Я здесь чужой. Я опасен для них, а они непонятны мне. - Прости, мам. Я должен. Я обнял её, маленькую, хрупкую, пахнущую корвалолом. Отстранился, подхватил рюкзак и вышел, не оглядываясь. Железнодорожная станция встретила меня тем же запахом - угольной гари, мазута и железа. На путях стоял тот самый эшелон. Грязный, зеленый, тяжелый. Он пыхтел паром, словно зверь, готовый к прыжку.