Глава 8. Веселый Новый год.

«УАЗ» подпрыгнул на очередной кочке и замер, выплюнув клуб сизого дыма. Двигатель заглох, и наступила тишина, нарушаемая лишь далеким лаем собак и стонами раненых в кузове соседнего грузовика. Мы вернулись туда, откуда все начиналось - на временную базу. Задняя дверь распахнулась. Двое крепких солдат, чьи лица были скрыты в тени касок, грубовато, но споро вытащили меня наружу. Ноги коснулись земли, но не почувствовали её твердости. Я был словно ватный, набитый опилками и битым стеклом. Меня передали санитарам как мешок с картошкой. - Сюда его! Живее! - раздался женский голос. Меня усадили на деревянную лавку под навесом сортировочного пункта. Я с трудом поднял тяжелые веки. Передо мной стояла та самая медсестра с небесно-голубыми глазами, которая совсем недавно, в другой жизни, кокетливо бинтовала царапину Лёхе. Тогда я сгорал от зависти, глядя, как он распускает перед ней хвост. Сейчас я смотрел на неё, как на стену. Она была красивая, чистая, пахла мылом. А я был куском грязи, пропитанным кровью друга. Мне было плевать. Абсолютно, глубоко плевать. Она начала срезать с меня остатки бушлата. Её глаза расширились, когда она увидела кровавое месиво. - Ой, мамочки... - прошептала она и обернулась. - Доктор! Сюда, срочно! Тут тяжелый! Меня трясло крупной дрожью. Зубы выбивали чечетку, хотя на улице было не так уж холодно. - Терпи, родной, терпи, - приговаривала она, быстрыми движениями ощупывая меня. Множественные осколочные. Спина, плечо, ноги - всё посечено мелкой шрапнелью. Голова разбита, волосы слиплись от запёкшейся крови. Плюс двойная контузия за пару дней. Мой мозг сейчас напоминал желе, которое потрясли в миксере. Я попытался встать, чтобы сказать ей, что я в порядке, что надо помочь остальным, но мир резко крутанулся и погас. Последнее, что я помнил - это вкус железа во рту. Меня погрузили на носилки. Пока меня несли, сознание то возвращалось, то уходило. И в эти моменты провалов приходили они. Саныч. Он лежал на мне, тяжелый, холодный, и смотрел мертвыми глазами прямо в душу. Я чувствовал его вес, чувствовал, как его кровь капает мне на лицо, обжигая кожу. Потом появлялись старики из подвала. Дед поднимал свою трость, похожую на автомат, а бабка протягивала ко мне руки, с которых свисала кожа. Они не кричали, они просто стояли и смотрели. Безмолвный укор был страшнее любого крика. - ААААА!!! Я подорвался на койке, захлебываясь собственным криком. Сердце колотилось так, что ребра трещали. Я был весь мокрый, бинты давили, тело ныло тупой, ноющей болью. - Тише! Тише, ты! Свои! - чья-то рука легла мне на плечо. Я дико озирался. Полумрак. Высокие своды, лики святых на стенах. Церковь. Та самая, переделанная под госпиталь. Запах ладана смешивался с запахом хлорки и гноя. Рядом, на соседней койке, приподнялся Лёха. Его правая рука была закована в громоздкую шину, лицо серое, осунувшееся. С другой стороны лежал Шутник, все с той же забинтованной ногой, но уже без книги. - Ты чего, Боби? - спросил Лёха, его голос был слабым. - Орал так, будто тебя режут. Я сглотнул вязкую слюну, пытаясь отогнать образ мертвого Саныча. - Кошмар... - выдавил я, откидываясь на подушку. - Просто кошмар. Дерьмо всякое снится. Я не стал рассказывать. Не мог. Язык не поворачивался сказать, что Саныч спас меня своим телом, что Броню расстреляли как собаку. Пусть поживут в неведении еще немного. В проходе появился военврач - уставший мужик с мешками под глазами размером с кулак. Он подошел к моей койке, проверил зрачки фонариком. - Очнулся, герой? Жить будешь. Он перевел взгляд на остальных. - Расклад такой, бойцы. Ты, - он ткнул ручкой в меня, - полтора месяца постельного режима и реабилитации. Мозги на место встать должны, иначе дурачком останешься. Ты, - палец переместился на Лёху, - четыре месяца минимум. Кость собирали по кусочкам, спицы ставили. Рука работать будет, но на гитаре играть вряд ли сможешь. Лёха криво ухмыльнулся. - А я? - с надеждой спросил Шутник. - А ты, везунчик, - вздохнул врач, - через две недели можешь в строй. Но по-хорошему, еще бы месяц покоя. Но людей нет, сам знаешь. Врач сделал пометку в планшете. - И еще новость. Тебя и тебя, - он кивнул на меня и Лёху, - после Нового года отправляем в тыл. В родной город, в окружной госпиталь. Приказ из штаба, разгрузить полевые пункты. Машина будет третьего числа. - А почему после? - спросил Лёха. - Почему не сейчас? - Потому что сейчас, сынок, транспорт занят подвозом БК. Праздник к нам приходит, мать его. Лежите. Санитар ушел, шаркая бахилами. Парни откинулись на подушки, уставившись в расписной потолок. - Навоевались блядь... - тихо, с горькой усмешкой сказал Лёха. - Ага, - эхом отозвался я. Месяц. Мы пробыли здесь меньше месяца. А казалось - прошла целая жизнь. Жизнь, в которой мы постарели на двадцать лет. На следующий день было тридцать первое декабря. 1999 год уходил, забирая с собой кровавую дань. Утро началось странно. Санитарки, пытаясь создать хоть какое-то подобие праздника, развешивали по палатам-нефам бумажные снежинки. На капельницы накрутили мишуру. В центре зала, прямо под огромным распятием, поставили маленькую искусственную елку, украшенную ватой и гильзами. Сюрреализм зашкаливал. К обеду каждому раненому выдали "подарок": два мандарина и горсть дешевых карамелек "Барбарис". Мы с Лёхой и Шутником чистили мандарины. Запах цитрусовых ударил в нос, мгновенно перенося меня домой. - Мать сейчас, наверное, оливье режет, - мечтательно протянул Лёха, глядя на оранжевую шкурку. - Батя шампанское в холодильник ставит. Телевизор работает... речь президента, все дела. - А моя, наверное, к тетке пойдет, - глухо сказал я. - Она одна не любит праздновать. Шутник молчал. Он смотрел на свой мандарин с тоской. Ему оставаться здесь. Из отряда осталось трое, он, командир и Перстень. - Не ссы, брат, - Лёха толкнул его здоровой рукой. - Мы тебе письма писать будем. Посылку пришлем. Вечер опустился на госпиталь синей мглой. В церкви зажгли свечи - топливо в генераторе берегли. Тени от святых заплясали на стенах. Ближе к полуночи в зал вошел командующий сектором. Полковник в парадном кителе, который смотрелся здесь неуместно и нелепо. Он встал у елки, откашлялся. - Товарищи бойцы! - начал он торжественно. - Поздравляю вас с наступающим Новым годом! Вы - гордость страны. Вы проливали кровь за мирное небо... Я слушал его вполуха. "Мирное небо". Я вспомнил небо над селом, черное от дыма, и трость в руке мертвого деда. Какое к черту мирное небо? Полковник закончил речь пожеланиями скорейшего выздоровления и кивнул адъютанту. Тот с хлопком открыл бутылку шампанского. - С Новым го... - начал полковник, поднимая пластиковый стаканчик. И в этот момент мир разорвал вой сирены. ВУУУ-УУУУ-УУУУ! Звук воздушной тревоги в замкнутом пространстве церкви бил по нервам хлеще кнута. - ВОЗДУХ! - заорал кто-то из санитаров. Полковник выронил стаканчик, шампанское разлилось по полу. - Сбивать! Всем расчетам ПВО - огонь по готовности! Сбивать всё, что летит! - заорал он в рацию, выбегая из церкви. Где-то совсем рядом, заглушая бой курантов, которых мы так и не услышали, прогремел первый взрыв. Ровно 00:00. Вместо салюта - трассеры. Враг решил поздравить нас по-своему, начав массированный обстрел базы. В госпитале началась паника. Раненые, кто мог ходить, вскакивали с коек. Те, кто не мог, кричали, зовя на помощь. Санитары метались между рядами, хватая носилки. - Лёха, вставай! - я сполз с койки, голова кружилась, перед глазами плыло. - Шутник! Давай руку! Лёха, превозмогая боль, подставил здоровое плечо Шутнику. Тот, опираясь на костыли, с трудом поднялся. - В подвал! В крипту! Все вниз! - командовал старший врач. Мы ковыляли к выходу, подгоняемые страхом. Снаружи грохотало так, что штукатурка сыпалась с потолка дождем. Земля дрожала. Внезапно страшный свист, от которого заложило уши, пронзил воздух. - ЛОЖИСЬ! - крикнул я, падая на колени и закрывая голову руками. Удар был такой силы, что меня подбросило. Крыша церкви, прямо над центром зала, с треском проломилась. Доски, черепица и куски стропил рухнули вниз. И вместе с ними, пробив деревянный пол, в землю врезалось что-то огромное, черное и металлическое. Мы замерли, вжавшись в пол. Я зажмурился, ожидая вспышки, которая превратит нас всех в прах. Секунда. Две. Три. Тишина. Только пыль оседает и кто-то молится в углу. Взрыва не было. Я приоткрыл один глаз. Посреди зала, рядом с раздавленной елкой, из развороченного пола торчал хвост ракеты. Она вошла в землю под углом, как гигантский дротик. Один из раненых, старый прапорщик, который был ближе всех, поднял голову. Его лицо было белым как мел. Он присмотрелся к корпусу смертоносной болванки. - Братцы... - прохрипел он, и его голос сорвался на истерический смешок. - Братцы, она холостая! Это болванка! Вон, маркировка учебная! Белая полоса! По церкви пронесся общий выдох. Люди начинали подниматься, отряхиваясь от пыли, смеясь и плача одновременно. Мы с Лёхой и Шутником подошли ближе, пробираясь через завалы. Я посмотрел на гладкий, серый бок ракеты, торчащий из пола. Там, белой краской, коряво, от руки, было выведено: «С Новым годом!» - Вот же юмористы хуевы... - выдохнул Лёха, сползая по стене. Нас отвели в крипту, в сырые подвалы под церковью. Там, среди древних захоронений и мешков с картошкой, мы сидели до самого утра, дрожа от холода и страха, что следующая ракета не будет холостой. Утром, когда мы выбрались на поверхность, глазам открылась картина разрушений. Церковь чудом устояла, если не считать пробитой крыши и «подарка» в полу. В сумме на базу упало пять ракет. Одна - та самая болванка. Четыре - боевые. Склад с боеприпасами догорал, выпуская в небо черный столб дыма. Полевую кухню разнесло в щепки. Здание штаба стояло без стены, словно кукольный домик в разрезе. Еще одна воронка зияла прямо посреди плаца. Нас вернули в койки. Из-за дыры в своде в зале гулял ледяной ветер. Мы укрывались всем, что было - казенными одеялами, шинелями, бушлатами, но холод пробирал до костей. Зубы стучали, и этот стук был единственной музыкой первого утра нового года. Через шесть часов приехали машины. Грязные, побитые «Уралы» с брезентовым верхом. - Ну, бывай, бродяга, - Лёха неуклюже обнял Шутника здоровой рукой. - Не геройствуй тут. - Вы тоже... Выздоравливайте, - Шутник старался улыбаться, но губы его дрожали. Мы с Лёхой погрузились в кузов. Дорога была долгой и мучительной. Четыре или пять часов мы тряслись по разбитой грунтовке, каждый ухаб отзывался болью в моих контуженных мозгах и Лёхиной руке. Наконец, нас привезли на железнодорожную станцию. Здесь кипела жизнь, солдаты выгружали ящики с патронами, молодые солдаты, еще не видевшие ужасов войны, радосно выходили из вагонов. Нас выгрузили прямо на перрон. Краем глаза я заметил, как в соседний товарный вагон грузят длинные, деревянные ящики, обитые цинком. Гробы. Их было много. Слишком много. Я отвернулся, чувствуя, как к горлу подкатывает ком. Может, в одном из них Броня? Или Саныч? Или Корн? Нас с Лёхой подняли в санитарный вагон. Поезд дернулся и медленно пополз на север, прочь от войны. Мы ехали три дня. Три дня под стук колес, который то убаюкивал, то сводил с ума. Каждый день нам выдавали сухпаек - галеты, консервы, чай. Я помогал Лёхе: вскрывал банки, ломал галеты, потому что одной рукой он не справлялся. Мы мало говорили. Просто смотрели в окно, где проплывали заснеженные леса, мирные деревни, города с горящими окнами. Там жили люди, которые не знали, что такое запах сгоревшего мяса. И от этого становилось тошно. Мы прибыли в родной город ночью. Нас встретили машины скорой помощи, белые и с мигалками. В городском госпитале нас разделили. Лёху увезли в травматологию, меня - в неврологию. Моя палата была на двоих, но сосед спал. Я лег на хрустящую, белую простыню. Было тихо. Невыносимо, оглушительно тихо. Не было далеких разрывов. Не было стонов раненых. Не было храпа тридцати мужиков. Не было запаха портянок и оружейного масла. Только гудение холодильника в коридоре и тиканье часов. Эта тишина давила на уши сильнее канонады. Я лежал и смотрел в потолок, чувствуя себя чужим. Я захотел обратно. Там всё было просто и честно. А здесь... здесь я не знал, как дышать. На следующий день ко мне пришла мать. Она ворвалась в палату вихрем, с сумками, полными еды. Увидев меня, она замерла. - Саша... - выдохнула она, и слезы брызнули из ее глаз. Она бросилась ко мне, обнимала, целовала мое забинтованное лицо, руки. В ней не было того холода, той отстраненности, что была перед моим отъездом в учебку. - Живой... Господи, живой вернулся! - причитала она. - Сашенька мой... Я гладил ее по спине, чувствуя, как она дрожит, но сам ничего не чувствовал. Внутри была пустота. Она села рядом, начала выкладывать на тумбочку пирожки, яблоки, курицу. - Кушай, сынок, кушай... Ты такой худой... Ну как там? Страшно было? Стрелял? Она задавала вопросы, на которые я не мог ответить. "Да, мам, стрелял. Убил стариков в подвале. Видел, как другу ноги оторвало. Лежал под трупом восемь часов". - Нормально, мам, - выдавливал я из себя, глядя в окно. - Обычная служба. Стреляли иногда. Холодно было, носки твои, кстати, пригодились. Когда речь зашла о шерстяных носках, мама, конечно же, не удержалась. Она покачала головой, поправляя край скатерти, и в голосе её зазвучали те самые, до боли знакомые нотки торжества и укоризны: - Ну вот, а я же тебе говорила! Я же сто раз повторяла: держи ноги в тепле, иначе потом всю жизнь мучиться будешь. Эх, ты... Она немного помолчала, словно собираясь с духом для следующего вопроса, который явно волновал её больше простуды. - Сынок, - тихо спросила она, - а Новый год-то... Как он у вас прошел? Как ты его встретил? Я потер переносицу, вспоминая сырой бетон и запах плесени, смешанный с запахом оружейного масла. - В подвале встретил, мам, - просто ответил я. . Мама всплеснула руками, и в уголках её глаз собрались слезы. - Господи, да что же это такое... - выдохнула она с искренним негодованием. - У Велларцев вообще ничего святого нет. Совсем озверели. Раз уж они даже в Новый год воюют, даже в такую ночь покоя не дают... Нелюди, просто нелюди. Я кивнул, соглашаясь, лишь бы не спорить. Но сам в этот момент вспомнил совсем другое. Перед глазами всплыла та самая ракета, что прилетела к нам в церковь. Она торчала из пола как памятник абсурду. А на её боку, прямо по металлу, белым маркером было криво, но разборчиво выведено: «С Новым годом!». - Да, мам, - тихо сказал я, отгоняя это видение. - Ничего святого. Так потянулись дни. Мать приходила каждый день, сидела часами, рассказывала новости про соседей, про цены в магазинах. Я слушал, кивал, но мысли мои были где-то там, далеко. Лёха заходил ко мне, когда мог. Мы выходили на лестницу курить, хотя врачи гоняли. - Не могу я тут, Боби, - говорил он, затягиваясь сигаретой и глядя на заснеженный город через окно. - Люди ходят, смеются... Проблемы у них какие-то... "Автобус опоздал", "колготки порвались". Придурки. Они не знают, как им повезло сидеть тут, в безопасности. - Знаю, - отвечал я, выпуская дым. - Меня тоже накрывает. Тишина эта... Спать не могу. Глаза закрою - и вижу ту бойню в селе. Слышу, как он орут товарищи. - Я обратно хочу, - вдруг сказал Лёха тихо. - Там я знаю, кто друг, а кто враг. А здесь... Мы стояли молча, два искалеченных парня в больничных пижамах, и смотрели на мирный город, который нас спас, но который мы уже ненавидели. Мы вернулись физически, но наш разум остался там, на войне.