Третий оборот

      Воздух на катке в Новогорске всегда казался Этери каким-то особенным. Она стояла у бортика, скрестив руки на груди. Ее взгляд, острый и всевидящий, был прикован к центральной части катка, где работала пара. Александра Бойкова и Дмитрий Козловский. Профессиональные, мощные, с огромным потенциалом, но… психологически нестабильные. Им не хватало той алхимии, того единого дыхания, которое превращает две сильные индивидуальности в одно целое.       — Саша, ты заваливаешься на входе! Не тяни его на себя! Дима, выше локоть, я что, должна гавкать, как собака, чтобы ты его держал правильно?!       Ее голос, хрипловатый от постоянного напряжения, звучал резко, не оставляя места для возражений. Саша, хрупкая, но с стальным стержнем внутри, кивала, сжимая губы. Дима… Дима лишь коротко, почти незаметно посмотрел в ее сторону. Взгляд был быстрым, как вспышка, но Этери поймала в нем не привычную сосредоточенность или досаду на себя, а что-то другое. Что-то глубокое, смущенное и при этом настойчивое.       Она отмела это. Усталость. Нервы. Сборы — это всегда психологическая мясорубка. Особенно для парников, где каждое прикосновение, каждый взгляд выверены и отточены до автоматизма, и любое личное, живое чувство должно быть безжалостно задавлено в пользу спортивного результата.       Тренировка закончилась поздним вечером. Спортсмены, закончив вечерние прокаты программ, разошлись по раздевалкам. Этери осталась, как всегда, последней. Она делала пометки в блокноте, просматривала записанные прокаты, отправляла сообщения в общий чат с расписанием на завтра. Пустой каток, освещенный лишь парой прожекторов, нависал над ней тишиной, которую она особенно ценила. Здесь она могла думать.       Шорох заставил ее вздрогнуть. Она обернулась.       В проходе между трибунами стоял Дима. Он был уже в спортивном костюме, волосы мокрыми прядями падали на лоб. В руках он держал свои чехлы для лезвий.       — Забыл, — хрипло произнес он.       Этери кивнула, возвращаясь к планшету.       — Завтра в семь утра, разминка у хореографа. Не опаздывайте.       Но он не уходил. Она чувствовала его взгляд на себе, тяжелый, вопрошающий. Подняла голову.       — Что, Дима? Что-то не так?       Он сделал шаг вперед, вышел из тени. Его лицо в полумраке казалось неестественно взрослым. Не лицом двадцатипятилетнего парня, а мужчины, познавшего и боль поражений, и тяжесть ответственности.       — Этери Георгиевна… Я… — Он запнулся, сглотнул. — Я не могу.       Сердце у Этери упало. Не может? Не может работать? Не может в паре? Это был кошмар любого тренера.       — Не можешь что? Говори четко. Устал? Травма?       — Не могу, когда вы смотрите.       Она замерла. Слова повисли в холодном воздухе, обретая неожиданный, двойной смысл.       — Что ты имеешь в виду? — Ее голос стал тише, но в нем зазвучала сталь.       — Когда вы стоите у бортика… я чувствую каждое ваше движение. Каждый ваш вздох. Я жду вашей оценки не после элемента, а во время него. Я сбиваюсь. Я думаю не о том, как поймать Сашу, а о том, что вы сейчас подумали. — Он говорил быстро, срываясь, словно прорывая плотину, которая сдерживала его неделями. — Я теряю концентрацию. Совершенно. Это… это сводит меня с ума.       Этери медленно опустила планшет на бортик. Она подошла к нему ближе. Смотрела прямо в его глаза, пытаясь найти там игру, манипуляцию, юношеский бунт. Но видела только искреннюю, почти животную муку. И что-то еще. То самое «что-то», что она ловила в его взглядах последние недели.       — Дмитрий, ты взрослый мужчина, профессионал, — сказала она холодно, отчеканивая каждое слово. — Твоя работа — выходить на лед и делать свое дело, независимо от того, кто стоит за бортиком: я, президент федерации или просто дворник. Если твоя психика не справляется с присутствием тренера, у тебя нет будущего в большом спорте. Это не детский сад.       — Я знаю! — вырвалось у него, и он сжал кулаки. — Я знаю, что это непрофессионально. Я ненавижу себя за это. Но я не могу это контролировать. Это сильнее меня.       В его признании была унизительная правда. И она, как опытный диагност, почувствовала, что корень проблемы лежит не в слабости нервной системы. Он не боялся ее как строгого тренера. Он… реагировал на нее. Как мужчина на женщину.       Это было абсурдно. Невозможно. Опасно.       — И что ты предлагаешь? Чтобы я не приходила на твои тренировки? — в ее голосе зазвучала ледяная ирония.       — Нет. Я… не знаю. — Он опустил глаза, потом снова поднял их. И в этот раз в них не было ни муки, ни растерянности. Был вызов. Чистый, неотфильтрованный. — Я просто хотел, чтобы вы знали. Почему я делаю такие глупые ошибки. Это не из-за того, что я не стараюсь. Это из-за… вас.       Последнее слово он произнес почти шепотом. Этери почувствовала, как по спине пробежал холодок, не имеющий ничего общего с температурой в арене. Это была смесь гнева, страха и какого-то запретного, давно забытого возбуждения. Ей пятьдесят один. Ему двадцать пять. Она — легенда, царь и бог в своем мире. Он — ее подопечный, один из многих винтиков в отлаженной машине. Между ними — пропасть из лет, статуса, профессиональной этики и простого здравого смысла.       — Убирайся, — тихо сказала она. В голосе не было крика. Была абсолютная, не терпящая возражений ясность. — И чтобы я больше никогда не слышала от тебя подобной ерунды. Завтра ты выходишь на лед и работаешь так, будто меня здесь нет. Понял?       Он смотрел на нее еще несколько секунд, его лицо было каменным. Потом кивнул. Резко, почти по-военному. Развернулся и ушел, его шаги гулко отдавались в пустом коридоре.       Этери осталась одна. Она обхватила себя руками, внезапно почувствовав холод. Ее сердце бешено колотилось. «Идиот, — прошептала она в тишину. — Глупый, наивный мальчишка». Но почему-то ее пальцы дрожали.       ***       На следующий день он вышел на лед с каменным, ничего не выражающим лицом. Он выполнял элементы с механической точностью, почти без эмоций. Он не смотрел на нее. Вообще. Даже украдкой. Казалось, он выполнил ее приказ буквально: сделал так, будто ее не существует.       И это злило ее еще больше. Потому что она-то видела. Видела неестественную скованность его движений, излишнюю концентрацию. Он катался не как живой человек, а как робот, запрограммированный избегать одной-единственной ошибки — взгляда в ее сторону. Саша снова нервничала: партнер был надежен, как компьютер, но между ними исчезла та самая искра, тот контакт, который и делает пару парой.       Этери стояла у бортика и кусала губу до крови. Она разрушала его. Своим присутствием. Своим… чем? Своей женственностью? Своим авторитетом? Что именно в ней так действовало на этого взрослого, сильного мужчину?       После тренировки он ушел первым, не задерживаясь. Не задал вопросов. Не искал ее взгляда. Он просто исчез.       А через день началось.       Утром, зайдя в свой маленький кабинет рядом с катком, она обнаружила на столе стаканчик со свежевыжатым апельсиновым соком. Рядом — крошечный горшочек с живой фиалкой. Ни записки, ни подписи. Просто стояли там, будто всегда там и были. Она вылила сок в раковину. Фиалку отдала вахтерше Марии Ивановне.       На следующий день на том же месте лежала новая книга стихов Марины Цветаевой в изящном переплете. Она знала, что Дима увлекается поэзией, иногда цитировал что-то в перерывах. Книгу она сунула в дальний ящик стола.       Потом была музыка. Она работала допоздна, подбирая музыкальные фрагменты для показательных выступлений на новый сезон. В наушниках звучала какая-то безликая поп-композиция. Она сняла их на секунду, чтобы ответить на сообщение, и услышала. Из-за двери, из пустого, темного коридора, доносились звуки рояля. Чистые, печальные, прекрасные аккорды. Она узнала эту музыку. Это была саундтрек из одного старого французского фильма, мелодия, которую она любила, но которую никогда и ни с кем не обсуждала.       Этери тихо подошла к двери, приоткрыла ее. В полумраке коридора, прямо на полу, сидел Дима, уставившись в ночь за окном. В его телефоне играла та самая музыка. Совпадение? Возможно. Но она не верила в совпадения.       Она захлопнула дверь громче, чем планировала. Музыка за дверью мгновенно смолкла. Через минуту послышались быстрые, удаляющиеся шаги.       Он не пытался говорить с ней. Не искал встреч. Он просто окружал ее этими немыми, романтическими посланиями, которые были настолько старомодны, настолько не соответствовали духу жесткого, прагматичного спортивного мира, что это казалось гротеском. И от этого становилось еще страшнее. Потому что это не было грубым ухаживанием. Это было признание. Тихое, упорное, настойчивое.       Она пыталась бороться. Становилась еще жестче, еще беспощаднее на тренировках. Выискивала каждую его ошибку, обрушивала на него шквал критики. Он принимал все, кивая, с каменным лицом. А на следующий день на ее столе снова появлялась какая-нибудь глупость: дорогой чай в изящной жестяной банке, теплые стельки для коньков (как он узнал, что у нее мерзнут ноги?).       Она поняла, что он наблюдает. Не просто смотрит, а видит. Ту Этери, которая скрыта за броней тренера. Женщину, которая устает, которая любит определенную музыку, которая читает не только протоколы, но и книги, у которой мерзнут ноги. Он видел это сквозь все заслоны. И это было невыносимо интимно.       Кульминация наступила через две недели. У них был прогон произвольной программы. Элемент за элементом шли как по маслу. И на самом красивом, самом лирическом моменте программы, где у них был длительный взгляд друг на друга, Дима, ведя Сашу в поддержку, на долю секунды перевел глаза на Этери у бортика. Взгляд был прямым, открытым, полным такого немого обожания и боли, что у нее перехватило дыхание. Он споткнулся. Чуть не уронил Сашу. Элемент был испорчен. Саша откатилась от него, раздраженно выдохнув:       — Дима, ну что с тобой? Собирайся!       Этери не сказала ни слова. Она развернулась и ушла с арены. Просто ушла посреди тренировки. Это был беспрецедентный поступок. За ее спиной воцарилась гробовая тишина.       ***       Она сидела в своем номере в гостинице и… дрожала. Но теперь это была дрожь чистого, абсолютного гнева. На него. На себя. На ситуацию. Он ставил под удар все. Их общий труд. Успех пары. Ее репутацию. Свою карьеру. Ради чего? Ради какой-то юношеской влюбленности, которая пройдет через месяц?       В дверь постучали. Тихо, но настойчиво. Она знала, кто это. Знала еще до того, как подошла к двери.       — Уходи, Дмитрий, — сказала она сквозь дверь. — Сейчас же.       — Нет. Пока вы не выслушаете меня. По-человечески.       — У нас нет человеческих разговоров. У нас есть рабочие отношения. И они на грани срыва.       — Этери Георгиевна, пожалуйста. — В его голосе сквозь дерево двери прозвучала такая искренняя, неподдельная мольба, что у нее сжалось сердце.       Безумие. Это было чистое безумие. Она открыла дверь.       Он стоял на пороге, в том же спортивном костюме, с мокрыми от душа волосами. Он выглядел изможденным. И бесконечно решительным.       — Войди, — бросила она, отступая вглубь номера. — И закрой за собой. У тебя пять минут.       Он вошел, закрыв за собой дверь. Комната сразу стала казаться меньше. Он не садился, стоял посередине, скрестив руки, будто на допросе.       — Говори, — приказала она, оставаясь у окна, максимально далеко от него.       — Я люблю вас.       Три слова. Никаких оправданий, никаких объяснений. Просто констатация факта.       Этери засмеялась.       — Ты не знаешь, что такое любовь. Ты запутался. Ты впечатлился. Я для тебя — авторитет, фигура матери, которая была слишком жесткой. Это называется перенос. Иди к психологу, он тебе все объяснит.       — Я не идиот, — спокойно сказал он. — Я знаю разницу между уважением, благодарностью и… этим. Я пытался бороться. Две недели. С того самого вечера в зале. Я пытался выбросить вас из головы. Не могу. Вы… вы вшиты в каждый мой нерв. Когда вы смотрите на меня, мне хочется не просто хорошо сделать элемент. Мне хочется… заслужить ваш взгляд. Не тренера. Ваш. Женский.       — У меня нет женского взгляда на тебя! — почти выкрикнула она. — Ты для меня — спортсмен! Инструмент! Рабочий материал!       — Врете, — тихо сказал он. — Вы смотрите на всех как на инструменты. На меня — нет. Вы боитесь за меня. Больше, чем за других. Вы видите во мне что-то… иное.       Он был прав. И это было самое ужасное. Она действительно видела. Видела его потенциал, его незаурядность, его внутреннюю глубину, которую он скрывал за простоватой улыбкой парня-качка. И это видение было личным. Не профессиональным.       — Даже если бы в твоих словах была крупица правды, — сказала она, голос ее дрогнул, — это не имеет никакого значения. Ты понимаешь, что ты предлагаешь? Профессиональное самоубийство. Для нас обоих. Тебя распнут. Меня распнут. Это будет конец для всех. И для Саши.       — Я знаю, — повторил он. — Я все тысячу раз обдумал. И я пришел не предлагать вам завтра выйти за меня замуж. Я пришел сказать правду. Чтобы вы знали. Почему я веду себя как последний идиот на льду. Потому что я влюблен в своего тренера. До потери рассудка. И я не знаю, что с этим делать.       Он говорил так просто, так обреченно, что вся ее злость куда-то испарилась, оставив после себя только ледяную, пронизывающую усталость и… жалость. К нему. К себе. К этой невозможной ситуации.       — Что с этим делать? — повторила она. — Ничего. Забыть. Подавить. Уехать. Перевестись к другому тренеру.       — Не смогу, — покачал головой он. — И не хочу. Я хочу кататься у вас. Я хочу побеждать под вашим руководством. И… и я хочу, чтобы вы знали. Просто знали. Теперь вы знаете. — Он сделал шаг назад, к двери. — Извините, что отнял время. И… за все эти дурацкие подарки. Это была глупость.       Его рука потянулась к ручке.       — Стой.       Слово вырвалось само, помимо ее воли. Он замер.       Она подошла к нему. Медленно. Каждый шаг отдавался в тишине комнаты гулким эхом в ее ушах. Она остановилась так близко, что чувствовала исходящее от него тепло.       — Ты понимаешь, что если мы сделаем хоть шаг за эту грань… обратного пути не будет? — прошептала она, глядя ему прямо в глаза. — Это будет тайна, которую мы понесем с собой до конца. Которая будет отравлять каждый наш успех, каждую нашу встречу. Которая может все разрушить в один миг.       — Я понимаю, — так же тихо ответил он. — Я готов нести это. Если… если вы позволите мне просто… любить вас. Тайно. Мне больше ничего не нужно.       Он был так молод. Так безнадежно наивен в своей готовности к самопожертвованию. И так бесконечно притягателен в этой своей серьезности, лишенной панибратства и наглости.       Она подняла руку и коснулась его щеки. Его кожа была горячей. Он закрыл глаза, прижавшись к ее холодной ладони, как изголодавшийся.       Это был момент выбора. Последняя развилка. Она могла оттолкнуть его, выгнать, и, возможно, это спасло бы их профессиональные жизни. Но в тот момент, глядя на его лицо, искаженное мукой ожидания, слушая бешеный стук собственного сердца, она поняла, что не хочет его спасать. По крайней мере, не так. Не ценой этого.       Она потянула его лицо к себе и поцеловала.       В этом поцелуе была вся накопившаяся за эти недели ярость, страх, запретное влечение и отчаянная надежда. Он ответил ей с такой же силой, обхватив ее лицо руками, словно боясь, что она исчезнет. Его губы были твердыми, требовательными, но в них не было грубости, только огромная, сдерживаемая мощь и благодарность.       Они стояли так, посередине стандартного гостиничного номера, целуясь, как два последних человека на земле, пока у нее не закружилась голова от нехватки воздуха. Она оторвалась, тяжело дыша, опираясь лбом о его грудь.       — Боже, что же мы делаем… — прошептала она в ткань его толстовки.       — Мы сходим с ума, — ответил он, целуя ее волосы, виски, веки. — И мы делаем это вместе».       ***       Он поднял ее на руки — легко, естественно, как будто делал это тысячу раз. Она обвила его шею руками, не сопротивляясь, позволив ему донести себя до кровати. Он опустил ее на покрывало и, прервав поцелуй, отступил на шаг, глядя на нее сверху вниз. В его взгляде было благоговение и жадность.       — Я… я не знаю, как это должно быть, — признался он смущенно, и эта внезапная робость в таком сильном теле свела ее с ума. — Я не хочу сделать что-то не так.       Этери села на кровати, смотрела на него. Ее рубашка съехала с плеча, волосы растрепались. Она чувствовала себя не тренером, не легендой, а просто женщиной. Уязвимой, желанной и безумно рискующей.       — Просто будь собой, Дима, — тихо сказала она. — И… не торопись.       Он кивнул, и снова в его глазах появилась та самая сосредоточенность, которая была у него на льду, когда он готовился к сложнейшему элементу. Только теперь объект был иным. Он стянул толстовку через голову. Под ней оказалась простая серая футболка, обтягивающая мощный торс, каждый мускул которого был вылеплен годами тренировок. Он был красив. По-спортивному, функционально красив. И этот вид заставил что-то древнее и забытое сжаться внизу ее живота.       Он сел рядом с ней на край кровати, повернулся к ней лицом. Его пальцы, сильные и ловкие, привыкшие чувствовать малейшее движение партнерши в воздухе, коснулись воротника ее рубашки. Он медленно, словно развязывая сложный узел, стал расстегивать пуговицы одну за другой. Каждое прикосновение его пальцев к коже под тканью было электрическим разрядом. Она сидела неподвижно, позволяя ему касаться, наблюдая, как его лицо меняется, как темнеют его глаза от концентрации и нарастающего желания.       Когда рубашка распахнулась, он замер на мгновение, его взгляд скользнул по ее плечам, ключицам, краю бежевого бюстгальтера. Он опустил голову и прижался губами к той впадинке между ключицами, где стучал пульс. Поцелуй был горячим, влажным, бесконечно нежным. Она вздохнула, запрокинув голову, и провела пальцами по его коротко стриженным волосам.       Он продолжал свой медленный, исследующий путь губами и языком: плечо, изгиб шеи, мочка уха. Каждое прикосновение было тщательным, как будто он запоминал карту ее тела. Его руки скользнули под рубашку, обхватив ее за талию. Кожа его ладоней была шершавой, и эта грубоватая текстура на ее нежной коже казалась невероятно эротичной.       — Ложись, — прошептала она.       Он послушался, откинулся на спину, и теперь она оказалась сверху. Она сбросила рубашку с плеч, позволив ему смотреть. В его взгляде не было ни тени смущения или неуверенности, только чистое, неподдельное восхищение. Он поднял руки, обхватил ее за талию и усадил себя так, чтобы она могла чувствовать всю его силу и напряжение через тонкую ткань его штанов и ее нижнего белья.       Она наклонилась и поцеловала его, теперь уже задавая ритм сама. Ее язык проник в его рот, и он принял его со стоном, его руки скользнули вверх по ее спине, к застежке бюстгальтера. Он справился с ней одной рукой, ловко, и это маленькое умение заставило ее улыбнуться в поцелуй.       — Опытный? — прошептала она ему в губы.       — Мечтал об этом две недели, — хрипло ответил он. — Представлял, как это делаю.       Бюстгальтер ослаб, и он стянул его с нее, откинув в сторону. Его взгляд упал на ее грудь, и он буквально задохнулся.       — Боже… ты прекрасна… — это было сказано с таким искренним изумлением, что у нее навернулись слезы. Он не называл ее «Этери Георгиевна». Он говорил «ты». И в этом «ты» была вся вселенная.       Он приподнялся, усаживая ее к себе на колени, и взял одну грудь в ладонь, осторожно, как драгоценность. Его большой палец провел по соску, и она вздрогнула, чувствуя, как тот моментально затвердевает. Потом он наклонился и взял его в рот. Сначала нежно, почти робко, потом, почувствовав ее ответную дрожь, увереннее, сильнее, заставляя волны удовольствия раскатываться от самого центра ее тела к конечностям. Его другая рука ласкала вторую грудь, пальцы играли с чувствительной кожей.       Она стонала, ее пальцы впивались в его плечи, в твердые бугры дельтовидных мышц. Она двигала бедрами, чувствуя его возбуждение, ощутимое даже сквозь одежду. Ей хотелось больше. Быстрее. Но он, казалось, был настроен на долгую, медленную пытку.       Он перевернул ее, уложив на спину, и его губы продолжили путешествие вниз: ребра, плоский живот, пупок. Он расстегнул ее брюки и стянул их вместе с нижним бельем одним плавным движением. И замер, глядя на нее всю, обнаженную, открытую, уязвимую под его взглядом.       — Дима… — позвала она, внезапно смущенная.       — Молчи, — попросил он, и его голос звучал низко, почти повелительно. — Дай мне посмотреть. Я должен запомнить. Навсегда.       И он смотрел. Долго. Пока смущение не сменилось новой волной возбуждения от этого откровенного, пожирающего взгляда. Потом он опустился между ее ног, и его губы и язык нашли самую сокровенную часть ее. Он не был груб или неумел. Он был внимательным и настойчивым, словно разучивал новый, самый важный элемент в своей жизни. Он слушал ее тело, ее стоны, ее реакции, и корректировал свои действия, находя то, что заставляло ее выгибаться и хвататься за простыни. Волна нарастала медленно, неумолимо, подчиняя себе все мысли, весь страх, весь окружающий мир. И когда она наконец взорвалась, крича в подушку, чтобы не было слышно за стеной, это было освобождением от всего: от давления, от ответственности, от самой себя.       Пока она приходила в себя, дрожа от остаточных конвульсий, он встал и наконец снял с себя оставшуюся одежду. Она наблюдала сквозь опущенные ресницы, как он освобождается от штанов и боксеров. Его тело было совершенством атлета: широкие плечи, узкие бедра, мощные ноги и… его член… возбужденный, большой, твердый, готовый. Он не стеснялся ее взгляда, стоя перед ней во всей своей мужской красоте.       Он снова лег рядом с ней, обнимая, целуя шею, плечо.       — Ты уверена? — спросил он последний раз, глядя ей в глаза. И в этом вопросе была вся его забота, все его «не хочу сделать что-то не так».       В ответ она обвила его ногами за спину и потянула к себе: — Я уверена.       Он вошел в нее медленно, давая ей привыкнуть к его размеру, к ощущению заполненности. Его лицо было искажено наслаждением и усилием сдержать себя. Когда он был внутри полностью, он замер, опустив голову ей на грудь.       — Боже… Этери… — простонал он.       Она обняла его за голову, прижимая к себе.       — Двигайся, Дима… Пожалуйста…       Он начал двигаться. Сначала осторожно, ритмично, потом, почувствовав ее ответные толчки, все быстрее и глубже. Это было похоже на танец. Каждое движение было выверено, но не расчетливо, а интуитивно. Он чувствовал ее тело так же чутко, как чувствовал партнершу на льду в воздухе, подстраиваясь, находя идеальный угол, ритм, глубину. Она обхватила ногами его ягодицы, помогая ему, поднимаясь навстречу, подстраиваясь под его темп.       Комната наполнилась звуками: их тяжелое дыхание, шорох простыней, приглушенные стоны, которые они не могли больше сдерживать. Запах пота, секса, его одеколона и ее духов смешался в один опьяняющий аромат. Мир сузился до размеров этой кровати, до точек соприкосновения их тел, до взгляда, который они не отрывали друг от друга.       Он искал ее губы, целовал ее, и в его поцелуях было отчаяние и благодарность.       — Ты… ты не представляешь… как я тебя хочу… всегда… — бормотал он между поцелуями.       Она не отвечала словами. Она отвечала телом, открываясь ему все больше, доверяя ему себя полностью в этом безумном, запретном акте. Волна снова начала подниматься в ней, на этот раз более мощная, всесокрушающая. Он почувствовал это по ритму ее дыхания, по тому, как сжались вокруг него ее внутренние мышцы. Он ускорился, его движения стали почти неистовыми, но все еще контролируемыми.       — Я не могу… я сейчас… — предупредил он, его голос сорвался.       — Со мной, — успела прошептать она. — Давай вместе.       Его последние толчки стали глубже, сильнее. Он воскликнул, прижавшись лицом к ее шее, и его тело напряглось в мощной кульминации. Ее собственный оргазм накрыл ее следом, вырывая из груди тихий, сдавленный крик. Она кусала его плечо, чтобы заглушить звук, чувствуя, как ее тело бьется в конвульсиях в его руках.       Они лежали так еще долго, сжимая друг друга в объятиях, тяжело дыша, покрытые потом. Постепенно реальность начала возвращаться. Скрип шагов в коридоре. Гул машин за окном. Холодок от кондиционера на влажной коже.       Он осторожно вышел из нее и сразу притянул ее к себе вновь, обняв так крепко, будто боялся, что она испарится. Она прижалась к его горячему, твердому телу, слушая, как его сердце постепенно успокаивается.       — Что теперь? — тихо спросил он, целуя ее макушку.       — Ничего, — ответила она с закрытыми глазами. — Все остается так, как было. На льду — тренер и ученик. Здесь… только здесь… мы можем быть собой. На несколько минут.       — Это кошмар, — прошептал он. — Но это лучший кошмар в моей жизни.       Она не стала спорить. Потому что это было правдой. Они заключили сделку с дьяволом.       — Завтра, — сказала она, и в ее голосе снова появились тренерские нотки, — я объявляю, что приглашаю в штаб Станислава Морозова. Для работы с вашей парой. Я… я не смогу больше стоять у твоего бортика, Дима. По крайней мере, не так часто. Ты должен научиться работать без меня. Точнее, с мыслью, что я там, но ты не можешь на меня реагировать.       Он напрягся.       — Ты… ты отдаешь нас другому тренеру?       — Нет. Я остаюсь вашим главным тренером. Но Стас будет… он будет вашим основным тренером. Чтобы ни у кого не возникло вопросов. И чтобы ты мог сосредоточиться.       Он молчал, обдумывая. Потом тяжело вздохнул.       — Ты права. Как всегда. Я… я постараюсь. Обещаю.       — Обещай, что независимо от того, что будет между нами здесь… там, на льду, ты будешь профессионалом. Ради Саши. Ради себя. Ради… нас.       — Обещаю, — сказал он твердо и поцеловал ее в лоб.       Они уснули под утро, сплетенные телами, так что было невозможно разобрать, где заканчивается он и начинается она. А за окном уже светало, и через несколько часов их ждал лед, работа, притворство и начало их большой, опасной, прекрасной лжи.