Четвертый оборот

      Этери отперла дверь ключ-картой, и вошла. Тишина в номере, которую после оглушительного грохота арены можно было почти потрогать, поглотила ее. Пространство было стандартным для пятизвездочного отеля — безупречно чистым, безличным, уютным в своей безликости. Она бросила сумку с документами на кресло.       Усталость была не физической. Тело, закаленное годами многочасового стояния на льду, привыкло к нагрузкам. Это была усталость моральная. Та, что разъедает изнутри, как кислота, выжигая эмоции и оставляя после себя только серую, тягучую пустоту.       Произвольные прокаты девушек не задались. Совсем. Будто вся удача, все везение, весь позитивный флюид были истрачены на победе пар. Этери стояла у бортика, ее лицо было каменной маской, но внутри все кричало от бессильной ярости. Не на них. На себя. Она видела их испуганные, виноватые взгляды после прокатов, слышала их сдавленные «извините, Этери Георгиевна», и знала — это ее провал как тренера. Она не смогла их вытянуть, не смогла настроить, не смогла быть для них в этот вечер тем стержнем, той несокрушимой скалой, которой была всегда.       Но странное дело. Даже сейчас, стоя под струями горячего душа, пытаясь смыть с себя липкий налет неудачи, она думала не об этом. Мысли, вопреки воле, упрямо возвращались туда, на дневную арену. К Саше и Диме.       Их победа была… чудом. Странным, почти нелепым чудом. Саша упала с тулупа в произвольной. Это падение перечеркнуло все надежды на золото. Но затем вышла кататься Настя Мишина с ее партнером. И у них, этих феноменальных, невероятно техничных и стабильных спортсменов, случилось немыслимое. Настя упала. Упала с самого простого, казалось бы, для них элемента. Падение было жестоким, нелепым и, как потом сказали в новостях, «роковым».       Когда на табло высветились итоговые результаты, и стало ясно, что Бойкова и Козловский — чемпионы России, Этери, стоявшая в тот момент в подтрибунном помещении, не почувствовала триумфа. Не было той вселенской радости, сладкого головокружения от победы. Было острое, почти болезненное облегчение. Как если бы тебя приговорили к смерти, а потом в последний момент помиловали, потому что настоящий преступник неожиданно сознался…       Этери вышла из душа, завернулась в огромный, мягкий банный халат. Пар затуманил зеркало. Она не стала его вытирать. Не хотела видеть свое отражение — уставшее лицо женщины за пятьдесят, с влажными прядями волос, выбившимися из полотенца.       Она подошла к чемодану, стоявшему на багажной тумбе. Раскрыла его. На дне, под стопками аккуратно сложенных вещей лежала простая мужская рубашка из мягкого белого хлопка. Немного мятая, без фирменных логотипов. Его рубашка.       Он забыл ее в ее номере в Новогорске, в то сумасшедшее лето. Забыл или оставил нарочно — она так и не поняла. Нашла, уже разбирая вещи после приезда в Москву. Сначала хотела отдать ему как-нибудь незаметно. Но не отдала. А потом, в одну из особенно тоскливых, одиноких ночей, когда его не было рядом уже несколько недель, она достала ее и надела. Запах — его стирального порошка, его тела, его парфюма — уже почти выветрился, но что-то неуловимое оставалось. Ощущение. Память ткани о его плечах, его спине.       С тех пор это вошло в ритуал. Когда его не хватало особенно остро, когда страх и желание смешивались в невыносимый коктейль, она надевала эту рубашку. Она была слишком велика для нее, но в этом был свой уют. Свой извращенный способ быть ближе.       Она сбросила халат и надела рубашку. Ткань, холодная поначалу, быстро согрелась от ее тела. Она застегнула только две пуговицы — третью и четвертую, оставив ворот открытым. Потом включила приглушенный бра у изголовья огромной кровати, погасила верхний свет и забралась под прохладное, гладкое покрывало.       Тело молило о сне, но мозг отказывался отключаться. Перед глазами все еще был взгляд Димы во время ожидания оценок, долгий, пронзительный, который она старательно игнорировала. Он сидел рядом, его лицо было бледным, влажным от пота, дыхание еще не выровнялось после колоссального финального и эмоционального напряжения. Он выложился на все двести процентов. Этери чувствовала исходящее от него тепло, слышала каждый его прерывистый вздох.       А потом. Потом он совершил непростительное. Абсолютное, детское, инстинктивное предательство их общей тайны. Он, видимо, на секунду забыл, где находится. Забыл про камеры, направленные на них со всех сторон. Забыл про Сашу, сидевшую с другой стороны. Забыл про весь мир. Он просто, с тихим, почти неслышным стоном усталости и, быть может, подсознательного поиска опоры, опустил голову и положил ее ей на плечо.       Это был жест такой естественной, такой глубокой близости и доверия, что у Этери на мгновение перехватило дыхание. Его влажные волосы коснулись ее щеки, запах его пота, смешанный с запахом льда, заполнил ее ноздри. Это был их жест. Тот, что он делал поздно ночью в ее номере в Новогорске, в Москве, в темноте, где они позволяли себе быть просто людьми.       Паника, острая и слепая, ударила ей в солнечное сплетение. Она не думала. Тело среагировало само. Легким, но недвусмысленным движением она отстранилась, буквально стряхнув его голову, направляя его в противоположную от себя сторону, к Саше, словно говоря: «Твой партнер — вот она. Делись эмоциями с ней».       Она видела, как он смутился. Сразу понял, что сделал, и в глазах на секунду промелькнул шок. Он повернул голову и посмотрел на нее, и в его взгляде читалось: «Прости. Я просто так устал. Я просто… забылся». И она посмотрела на него в ответ. Всего на долю секунды. И в ее глазах он увидел безмолвный, кричащий приказ: «Соберись. Ты перед камерой. Не забывайся. Никогда. Ни на секунду».       «Нет, — прошептала она в темноту. — Никто не мог заметить. Все были слишком поглощены происходящим».       Но уверенности не было. Ни капли.       Она перевернулась на бок, уткнувшись лицом в подушку, и вдохнула глубоко, пытаясь уловить на рубашке хотя бы призрак его запаха. Тоска сжала горло тугой, болезненной петлей.       Ей страстно хотелось, чтобы он пришел. Прямо сейчас. Чтобы стукнул в дверь своим, особым, узнаваемым стуком — три быстрых удара, пауза, еще два. Чтобы она открыла, и он вошел, не говоря ни слова, просто взял ее в охапку, прижал к себе так сильно, что перехватило бы дыхание, и заставил забыть. Забыть про сегодняшние провалы, про страх, про двадцать шесть лет разницы, про весь этот безумный, невозможный мир, в котором они существовали.       Но с другой стороны — ледяная волна страха. Если он придет, это будет новая безответственность. Новый риск. В отеле жила вся команда, тренеры, функционеры. Кто-то мог увидеть, услышать. И потом… что она скажет ему? Как будет смотреть в глаза после того, что произошло днем? Она боялась этого разговора. Боялась той боли, которую увидит в его глазах. Боялась своей собственной слабости, которая заставит ее искать оправдания, просить прощения или, что еще хуже, сделать вид, что ничего особенного не произошло.       «Не приходи, — мысленно умоляла она, сжимая край подушки. — Пожалуйста, не приходи сегодня. Дай мне собраться. Дай нам обоим остыть».       Но другая, темная и жаждущая, ее часть шептала: «Приди. Приди и заставь меня забыть. Приди и докажи, что это — сильнее страха. Сильнее разума. Сильнее всего».       Это внутреннее противоречие изматывало сильнее любой тренировки. Она ворочалась, пытаясь найти удобное положение, но удобства не было. Только белый потолок, мягкий свет бра и нарастающее, гулкое одиночество.       Она уже начинала проваливаться в неглубокий, тревожный сон, когда ее сознание уловило звук. Не сразу. Сначала это было что-то на грани восприятия. Шорох в абсолютной тишине. Потом — четче. Тихое, но отчетливое постукивание по дереву.       Тук. Тук. Тук.       Пауза. Сердце Этери замерло где-то в районе горла.       Тук. Тук.       Его стук.       Она лежала недвижимо, будто надеясь, что это ей показалось. Что это стучат в дверь соседнего номера. Или это просто шум в трубах.       Но стук повторился. Настойчивее. Не громко, нет. Он знал, что нельзя громко.       Он пришел.       Все внутри нее сжалось в один тугой, болезненный комок. Страх и желание схлестнулись в безмолвной схватке. Рассудок кричал: «Не открывай! Притворись, что спишь! Это безумие!». Но тело уже двигалось само. Она сбросила покрывало, ее босые ноги коснулись прохладного паркета. Рубашка болталась на ней, открывая длинные, стройные ноги.       Она подошла к двери, не включая света, прильнула к «глазку». В искаженной fisheye-перспективе коридора, освещенного тусклым светом, она увидела его. Один. В темной толстовке с капюшоном, натянутом на голову, он стоял, опустив голову, будто разглядывая собственные кроссовки. В его позе читалась усталость и такая же неуверенность, как у нее.       Она отступила от двери. Руки сами потянулись к замку. Пальцы дрожали. Она сделала глубокий, шумный вдох, пытаясь взять себя в руки. Нельзя было открывать. Это было самоубийственно.       Но пальцы уже нажимали кнопку, отключая дополнительный замок. Потом поворачивали ручку.       Дверь приоткрылась ровно настолько, чтобы между ней и косяком возникла узкая щель. Она не выглянула. Просто стояла за дверью, держа ее, чувствуя, как из коридора тянет струйкой холодного воздуха.       — Ты с ума сошел? — выдохнула она шепотом, который прозвучал хрипло и грубо даже в ее собственных ушах. — А если кто-то увидит?!       Из щели донесся его голос, такой же тихий, сдавленный:       — Никого нет. Я проверил. Дважды. Пустишь?       Он не умолял. Он спрашивал. Но в этой просьбе была вся его сегодняшняя уязвимость, вся его боль, вся его потребность в ней, которая перевешивала даже его собственную осторожность.       Этери закусила губу. Последний шанс. Последний барьер. Можно было захлопнуть дверь. Можно было сказать «нет». Можно было сохранить видимость безопасности, отгородиться от этого кошмарно-прекрасного безумия.       Но она уже сделала свой выбор. Еще в ту секунду, когда ее ноги сами понесли ее к двери.       Она отступила вглубь номера, широко распахнув дверь. Не приглашая, не говоря ни слова. Просто давая ему пространство, чтобы войти.       Он проскользнул внутрь быстро, бесшумно, как тень. Как только он переступил порог, она захлопнула дверь, щелкнула замком на все механизмы, повесила цепочку. Звуки эти — щелчки, лязг металла — казались в тишине оглушительными.       Только потом она обернулась и посмотрела на него.       Он скинул капюшон. Его лицо в полумраке казалось бледным, волосы были взъерошены, будто он все время проводил рукой по голове. Глаза, огромные и темные, смотрели на нее не отрываясь. В них не было сегодняшней чемпионской радости. Не было даже привычной для нее смеси желания и вызова. Была только усталость до самого дна души и что-то невысказанное, давящее.       Они стояли друг напротив друга посреди роскошного, безликого номера. Она — в его огромной рубашке, с босыми ногами, с распущенными, еще влажными волосами. Он — в спортивном костюме, пахнущий холодом улицы, отелем и чем-то еще, что было просто им.       Он первым нарушил молчание. Сделал шаг вперед, но не для того, чтобы обнять. Просто сократил дистанцию.       — Я не мог не прийти, — сказал он просто. — После… после сегодняшнего.       — Ты сегодня чуть не погубил нас, — сказала она тихо, глядя ему прямо в глаза.       — Я… я просто устал. Голова кружилась. Я не подумал…       — В том-то и дело, что ты не подумал! — ее шепот стал резким, срывающимся. — Ты никогда не должен «не думать», Дима! Ни на секунду! Ты понимаешь, что было бы, если бы камера в тот момент дала крупный план? Если бы кто-то это заметил?       — Никто не заметил. Я проверил потом, смотрел записи… — он сделал робкую попытку обнять ее.       — Ты что, совсем?! — она с силой оттолкнула его, отошла к окну, обхватив себя руками. — «Проверил»! А если бы заметили? Что тогда? Ты понимаешь, какими могли быть последствия?! Для тебя! Для Саши! Для всех нас! — она замолчала, пытаясь успокоиться. — Ладно. Не надо об этом. Ты чемпион России. Ты должен радоваться. Праздновать. А не… не приходить ко мне в номер глубокой ночью.       Он последовал за ней. Стал за ее спиной почти вплотную, не решаясь прикоснуться.       — Какой я чемпион? — его голос прозвучал горько. — Мы проехали программу. Нам подарили это золото. Из-за чужой ошибки.       — Это спорт, Дима, — она обернулась к нему, и в ее голосе зазвучали привычные, тренерские нотки. — Удача — часть игры. Вы сделали прекрасный выброс, ваша программа сложнее, презентация ярче. В этом ваше преимущество. И даже несмотря на падение, вы его удержали. Вы заслужили эту медаль. Не обесценивай свою победу.       — Я не обесцениваю! — он повысил голос на полтона, и она инстинктивно вздрогнула, оглянувшись на дверь. Он тут же понизил тон, прошептал с яростью: — Я не обесцениваю нашу работу. Наш труд. Но ты же понимаешь! Ты же видела! Мы не выиграли. Просто… они упали тоже. Это — не та победа, о которой я мечтал. О которой, я знаю, мечтала ты.       Он был прав. И в этом была вся горечь сегодняшнего дня. Золото было, но вкус у него оказался горьковатым, с привкусом случайности.       — Будет еще много побед, — сказала она, и сама услышала фальшь в своих словах. — Настоящих, чистых. Даст Бог, международных.       Он смотрел на нее, и в его глазах вдруг вспыхнуло что-то острое, болезненное.       — А что будет с нами, Этери? — спросил он прямо, без предисловий.       Вопрос, которого она боялась больше всего, повис в воздухе. Она хотела сказать что-то успокаивающее, рациональное. Найти слова, которые все расставят по местам. Но слова не шли. Она просто смотрела на него, на этого молодого, красивого, талантливого мужчину, который стоял перед ней с разбитым сердцем чемпиона, и чувствовала, как все внутри нее переворачивается.       — Я не знаю, Дима, — призналась она наконец, и это было самое честное, что она сказала за весь вечер. — Я не знаю, что с нами будет. Я знаю только, что это опасно. Для тебя. Для меня. Для всех.       — Ты… ты сожалеешь? О том, что между нами? — Его лицо исказилось от боли.       Вопрос повис в воздухе. Самый страшный вопрос. И самый честный.       Этери зажмурилась. Сожалела ли она? Каждый день. Каждую ночь. И в то же время — ни секунды. Потому что эти украденные моменты, эта запретная близость были тем единственным, что заставляло ее чувствовать себя живой, а не просто функционирующей тренерской машиной.       — Я сожалею о том, что мы поставили на карту все, — сказала она, открывая глаза. В них уже не было гнева, только бесконечная усталость. — И что эта победа стала еще одним кирпичом в стене, которая нас рано или поздно раздавит. Ты не понимаешь, Дима. Чем выше мы взлетаем, тем больнее будет падение. Сегодня ты — победитель, чемпион. Завтра, если узнают, — развратный мальчишка, соблазнивший свою пожилую тренершу ради карьеры. А я — продажная женщина, променявшая профессионализм на постель с учеником.       — Значит… те несколько часов, которые мы крадем у всего мира… они ничего для тебя не значат?       — Значат, — прошептала она, глядя ему в глаза. — Они — единственное, что имеет для меня настоящий смысл в последнее время.       Признание вырвалось само, помимо ее воли.       — Тогда почему мы должны от этого отказываться? — он поднял руку, коснулся ее щеки кончиками пальцев. Прикосновение было легким, как дуновение, но оно прожигало кожу. — Почему мы должны прятаться, как преступники?       — Потому что мир так устроен, — ее голос дрогнул. — Потому что мне — пятьдесят один, а тебе — двадцать пять. Потому что я — твой тренер. Потому что… потому что если узнают, тебя распнут. Федерация, пресса. А я… я переживу. Я уже переживала многое. Но ты… я не позволю, чтобы это случилось с тобой.       Слезы, которых не было весь вечер, наконец подступили к глазам. Она отчаянно моргала, пытаясь их сдержать. Он видел это. Видел, как она борется с собой.       — Перестань, — прошептал он, его пальцы теперь гладили ее щеку, смахивая непослушную слезу, которая все же выкатилась. — Перестань так говорить. Никто не узнает. Я буду осторожнее. Клянусь. Прости меня за сегодня. Я был идиотом.       Медленно, не отпуская ее взгляда, он провел рукой от ее щеки к плечу, к воротнику рубашки. Его пальцы коснулись ткани.       — Ты ее надеваешь, — прошептал он, и в его голосе прозвучала какая-то дикая, теплая нежность.       — Когда ты далеко. — Этери кивнула, не в силах солгать. Слезы уже текли по ее лицу, оставляя соленые дорожки на его пальцах.        — Я так тебя люблю, что это сводит с ума, — сказал он, и слова эти, произнесенные не в пылу страсти, а вот так, тихо, прозвучали как приговор. — И мне плевать на разницу в возрасте. Плевать на то, что скажут. Плевать на все, кроме того, что я чувствую, когда ты рядом.       Он наклонился и прижался лбом к ее лбу. Закрыл глаза.       — Я не знаю, что нам делать… — выдохнула она, и в этом вопросе была вся ее потерянность.       — Будем осторожнее, — прошептал он в пространство между ними. — Я буду железным. На людях. Я буду идеальным учеником. Но… не отнимай у меня этого. Не отнимай наших ночей. Они — единственное, что держит меня в здравом рассудке.       Этери подняла руки и обняла его за шею, притянула к себе. Он издал тихий, сдавленный звук, похожий на стон, и обхватил ее за талию, прижав к себе так сильно, что кости затрещали. Они стояли, слившись в одно целое, и в этом объятии был весь их страх, вся боль, вся запретная, неправильная любовь.       — Я так боюсь, Дима, — прошептала она ему в грудь. — Боюсь за тебя. Каждую секунду.       — А я не боюсь, — он ответил, целуя ее макушку. — Пока ты со мной — я не боюсь ничего.       Он был неправ. Он должен был бояться. Но в этот момент ей отчаянно хотелось верить ему. Хотелось забыть про все и просто утонуть в этом ощущении — он здесь, он ее, и ничего больше не имеет значения.       Он оторвался от нее, взял ее за лицо в свои большие, теплые ладони и посмотрел ей прямо в глаза.       — Сегодня мы чемпионы. Пусть и странные, пусть и не такие, как мечталось. Но мы — на вершине. Давай просто… будем вместе сегодня.       И он поцеловал ее. Медленно, глубоко, с той нежностью, которая всегда смешивалась у него с какой-то почти звериной, сдерживаемой силой. Этери ответила ему, открываясь этому поцелую. Завтра действительно будет завтра. А сегодня… сегодня они были друг у друга.       Он взял ее за талию и медленно, словно в танце, повел к кровати. Усадил на край и встал перед ней на колени. Его руки легли на ее бедра, скользнули под подол рубашки, прошлись по гладкой коже. Он задрал ткань, обнажая ее ноги, и начал целовать колени, внутреннюю сторону бедер, двигаясь вверх медленно, дразняще. Его дыхание обжигало кожу.       — Дима… подожди… — она положила руки ему на голову, не отталкивая, а просто пытаясь замедлить этот сладостный, сводящий с ума поток ощущений.       — Нет, — прошептал он, глядя на нее снизу вверх. Его глаза в полумраке горели. — Я ждал весь этот бесконечный день. С того момента, как ты оттолкнула меня в КиКе. Я чувствовал твой локоть, твое плечо, отказывающее мне… это было хуже любого падения. Теперь ты не откажешь. Не сможешь.       Он был прав. Ее тело уже отвечало ему, предательски оживая под его губами. Она позволила ему снять с нее рубашку, откинулась на локти, и потом легла на спину, пока он продолжал свой путь поцелуев уже по ее животу, к ребрам, к груди. Когда он взял один сосок в рот, а пальцами сжал другой, она ахнула, выгнув спину. Он ласкал ее грудь с таким вниманием, с такой сосредоточенной нежностью, будто это было самое важное дело в его жизни — довести ее до края.       — Ты так прекрасна, когда теряешь контроль, — пробормотал он, переходя к другой груди. — Когда перестаешь быть тренером и становишься просто… моей Этери.       — Я всегда тренер, — пыталась она возразить, но ее голос сорвался на стон, когда его рука скользнула между ее ног. — О, Боже…       — Не здесь, — он убрал руку, улыбнувшись ее разочарованному вздоху. — Здесь ты только женщина. Моя женщина.       Он резкими движениями снял с себя свою одежду. В свете, падающем из окна, его тело было шедевром атлетического искусства. Но сейчас она видела не спортсмена, а любовника. Видела, как он возбужден, как его желание к ней очевидно и почти болезненно.       Он не стал торопиться. Он наклонился и снова поцеловал ее, глубоко, страстно, пока его тело нашло нужный угол. Головка его члена, твердая и горячая, уперлась в ее вход, уже влажный и готовый принять его. Он вошел не сразу. Он заполнял ее медленно, давая возможность почувствовать каждый сантиметр длины. Этери помогала ему, обхватив его бедра ногами, заставляя его войти как можно глубже. Когда он оказался внутри полностью, они оба замерли, соединенные, их дыхание синхронизировалось.       — Вот, — прошептал он, касаясь ее лба своим. — Вот она. Наша реальность. Единственная, которая имеет значение.       Он начал двигаться. Не спеша, с долгими, глубокими толчками, которые задевали самые сокровенные струны ее тела. Каждое движение было выверенным, наполненным дикой, первобытной нежностью. Он не сводил с нее глаз. И она не могла оторваться от его взгляда. В этом взгляде была вся их история: первый поцелуй в Новогорске, долгие недели разлуки и тайных встреч, ярость сегодняшнего дня, и эта победа, ставшая между ними стеной и мостом одновременно.       — Скажи, что ты гордишься мной, — попросил он, меняя угол, и новая, более острая волна удовольствия заставила ее вскрикнуть. — Не как тренер. Как женщина.       — Я… я горжусь… тем, какой ты сильный… — выдохнула она, цепляясь за его плечи.       — Сильным? — он слегка ускорился, и его голос стал прерывистым. — Я не сильный… Я… слабый. Потому что без тебя… я ничто. Сегодня на льду… я просто хотел, чтобы ты смотрела… Только ты.       Его слова, прошивающие ее насквозь вместе с ритмом его тела, раскалывали последние защитные барьеры. Она чувствовала, как внутри все сжимается, натягивается, как пружина, готовая сорваться. Она попыталась сопротивляться, оттянуть кульминацию, продлить этот момент, но он, словно угадав ее намерение, опустил голову и захватил ее сосок губами, слегка покусывая чувствительную кожу. Острый, сладкий удар, и ее сопротивление рухнуло.       — Дима, я… сейчас… — она закусила губу, пытаясь сдержать крик.       — Нет, не смей… без разрешения… — приказал он, и в его голосе прозвучала властность, которую он никогда не позволял себе на льду по отношению к ней.       Он не дал ей отстраниться. Продолжил двигаться так же методично, его мощные толчки заставляли волну удовольствия нарастать, и в то же самое время не давали ей возможности достичь пика. Это было наслаждение и пытка одновременно.       — Дима, пожалуйста… — ее мольба была уже не просьбой, а признанием полного поражения.       Только тогда он отпустил контроль. Его толчки стали глубже, быстрее, били прямо в эпицентр ее удовольствия. Мир сузился до ее тела под ним, до ее глаз, в которых читалось все: и триумф, и боль, и бесконечная, запретная нежность. Он чувствовал невероятное, сокрушительное напряжение, которое готово было взорваться внизу живота.       — Кончай, — приказал он хрипло. — Сейчас.       Она вскрикнула в ту же секунду, коротко и глухо, оргазм накрыл ее с такой силой, что сознание померкло. Тело выгнулось, внутренние мышцы судорожно сжались вокруг него, вышибая из груди все страхи и сомнения, оставляя только белую, ослепляющую пустоту и его имя на губах.       Он продержался еще несколько секунд, наблюдая, как ее лицо искажается наслаждением, и это зрелище, видимо, стало его последним триггером. Он глухо простонал, вжался в нее в последнем, мощном толчке и замер, весь дрожа, изливая в нее всю свою накопленную страсть, напряжение и ту самую «слабость», в которой он только что признался. Его лицо утонуло в изгибе ее шеи, горячее, влажное дыхание обжигало кожу.       Они лежали так, прижавшись друг к другу, пока их дыхание не выровнялось, а сердца не перестали бешено колотиться. Потом он осторожно вышел из нее, повернулся на спину и притянул ее к себе так, чтобы она лежала головой на его груди. Его пальцы бессознательно водили по ее спине, рисуя круги и замысловатые узоры. В его взгляде была такая смесь обожания, боли и решимости, что у нее снова сжалось горло.       — Ты самая красивая, самая сильная, самая умная женщина на свете, — прошептал он, проводя пальцами по ее ключице. — И ты моя.       Этери ничего не ответила. Только спрятала лицо у него на груди, чтобы он не мог увидеть слез, которые закипали в ее глазах.       — Я все испортил? — тихо спросил он. — Тем, что пришел?       — Нет, — она прижалась к нему сильнее, слушая стук его сердца. — Если бы ты не пришел… я думаю, я бы сошла с ума. Одна. Со своим страхом.       — Значит, я все же сделал что-то правильно сегодня, — в его голосе прозвучала легкая, усталая улыбка.       — Ты много чего сделал правильно сегодня, — она подняла голову, чтобы посмотреть на него. — И одно неправильное. И мы это обсудили.       Он встретился с ней взглядом.       — Ты простила?       Она кивнула, не в силах выговорить это слово. Потом поцеловала его в грудь, прямо над сердцем.       — Просто больше — никогда. Ни на секунду.       — Клянусь, — он поцеловал ее в макушку. — Буду железным. Буду… просто твоим чемпионом. На людях.       —А здесь? — она провела рукой по его животу, чувствуя, как мышцы под ее пальцами вздрагивают.       — Здесь… — он перевернул ее на спину и навис над ней, и в его глазах снова вспыхнули искорки, но теперь уже не отчаяния, а обещания. — Здесь я буду твоим мужчиной. Который любит тебя…       Потом они лежали в тишине, слушая звуки ночного города за окном. Постепенно возвращалось осознание реальности. Номера. Отеля. Чемпионата. Их ролей.       — Завтра, — тихо сказала Этери, глядя в потолок, — произвольная у ребят. Потом награждение.       — Я знаю, — он поцеловал ее плечо. — Я буду образцово-показательным. Буду улыбаться Саше, шутить с журналистами, благодарить тренерский штаб. Ты увидишь.       — Я не смогу быть рядом с тобой близко, — продолжила она. — Буду с Аделией, с тренерами…       — Я знаю, — повторил он. — Я все понимаю.       Она повернулась к нему лицом. В полумраке его черты были мягкими, молодыми.       — Эта победа… она правда наша. Ты был великолепен. Этот выброс… — голос ее дрогнул. — Я так горжусь тобой. Больше, чем ты можешь представить.       Это было максимум, что она могла сказать. Но для него, видимо, этого было достаточно. Он закрыл глаза, прижался к ее ладони.       — Мне нужно идти, — прошептал он спустя время. — До утра осталось немного.       — Иди. И… помни.       — Я всегда помню.       Он встал, оделся с тихой, печальной сосредоточенностью. Подошел к двери, прислушался. Кивнул ей. И вышел, растворившись в темноте коридора так же бесшумно, как и появился.       Этери осталась лежать в постели, пахнущей им, их страстью, их победой и их общим страхом.       Они были тренером и учеником. И они были влюблены. Две истины, которые не могли существовать вместе, но которые теперь были неразрывно связаны. Завтра начнется новый день, новые тренировки, новый виток их двойной жизни. Но эта ночь, эта опасная, прекрасная, купленная дорогой ценой ночь, принадлежала только им.