2. Тени и шепоты.

Возвращение в Черный Амвор после совета у Векны было похоже на попадание в подушку после падения – тихо, мягко и безнадежно. Всю дорогу в карете царило молчание, настолько густое, что его, казалось, можно было резать маминым церемониальным кинжалом. Я сидела, уткнувшись лбом в холодное стекло, и наблюдала, как багряный лес Долины Падшей Листвы сменяется знакомыми, почти родными очертаниями наших владений. – Собственно говоря, – нарушила тишину Лилит, не отрывая глаз от сложенного на коленях свитка с картой Пустоши, – теперь понятно, почему старый повар Гракх всегда говорил, что интерес к семейным хроникам до добра не доводит. Втянули. – – Лилит, – сухо отозвалась мама, поправляя складки на своем платье. Ее пальцы, обычно такие уверенные, слегка дрожали. – Это не время для твоего едкого юмора. – – А когда тогда? – парировала сестра, наконец поднимая на мать взгляд. В ее карих глазах горел тот самый холодный, расчетливый огонь, который я знала так хорошо. – Когда нас с Рейвен отправят на расчленение каким-нибудь бродячим призраком с Пустоши? Просто хочу уточнить, чтобы запланировать. – Отец, сидевший напротив, издал нечто среднее между вздохом и коротким смешком. – Твоя дерзость, дочь, иногда внушает надежду, а иногда – желание отправить тебя чистить кристаллы в подвале на месяц, – сказал он, но в углу его глаза залегла знакомая морщинка – признак скрытой улыбки. В нашей семье, к слову, так и выражали одобрение – через сарказм и легкое запугивание. Прямые похвалы считались чем-то смущающим, почти вульгарным. Отношения в семье Найтшейдов, да и во многих старых родах Ноктэрии, строились не на сюсюканье, а на уважении, жесткой требовательности и абсолютной лояльности. «Семья – это крепость, – говаривал отец. – А в крепости нет места слабым стенам». Детей растили рано взрослеющими, ответственными за свой род и его наследие. Любовь проявлялась не в объятиях (хотя мама иногда, тайком, гладила меня по волосам), а в бесконечных уроках магии, истории, стратегии. В готовности бросить все, чтобы защитить своих. Лилит, как старшая, с самого детства ощущала груз этой ответственности. Она была моей наставницей, защитницей и, по совместительству, главной занозой в мягком месте. Но занозой своей, родной. Что касается власти, то тут все было прозрачно, как воды Реки Шепот в полнолуние (то есть абсолютно черны и непрозрачны, но вы поняли). Векна – Повелитель. Его слово – закон, его воля – единственная истина. Впрочем, слепая покорность тоже не приветствовалась. Ценился ум, стратегическое мышление, умение предложить решение. Как говорила мама: «Глупый подчиненный опаснее умного врага. Враг хотя бы предсказуем в своей враждебности». Поэтому на советах при Векне могли спорить, приводить доводы, но финальное решение всегда оставалось за ним. А уж после – никаких роптаний. Роптать можно было только дома, за плотно закрытыми дверями и под звуки глушильных заклинаний. Религия в Ноктэрии – это сложный клубок из почитания предков (особенно могущественных, вроде Люцифера или первого Найтшейда), уважения к древним силам (тем самым Древним, которых все боялись будить) и практического, почти бытового отношения к магии как к основе мироздания. У нас не было храмов в амбриэльском понимании. Были Святилища Теней – места силы, где отдавали дань уважения потокам магии, просили удачи в ритуалах или совета у духов предков. Молиться Векне напрямую считалось дурным тоном – он был правителем, а не божеством. Божества, по нашим представлениям, были либо равнодушны, либо опасны. Лучше было держаться от них подальше и надеяться на собственные силы, острый ум и хороший запас Теневых кристаллов. Наука же… Ну, мы бы назвали это «искусством понимания». Магия была неотделима от жизни, поэтому все «научные» изыскания вращались вокруг нее: изучение свойств кристаллов, трав, магических существ, законов искажения реальности. У нас были свои алхимики, лей-картографы (те, кто составлял карты потоков магии), теоретики сновидений. Знания хранились в семейных библиотеках, в гильдиях магов или в Черной Цитадели. Университетов в привычном смысле не было. Образование получали через ученичество. Если у тебя был дар – тебя пристраивали к опытному магу в подмастерья. Если нет, но был острый ум – мог попасть в наущающиеся к алхимику или стратегу. Как, например, демогорган Бартоломью, наш будущий проводник, который, несмотря на репутацию туповатых солдат, слыл знатоком ядовитых растений Пустоши и имел чертовски острый нюх на магические аномалии. Ему учиться у какого-нибудь архидемона? Да ни за что. Он сам по себе, гильдия в одном лице. Новости распространялись, в основном, через глашатаев на главных площадях поселений, через сеть магических ретрансляторов (те самые светящиеся сферы в нашем зале иногда показывали важные объявления из Цитадели) и, конечно, через старые добрые слухи. Вороны, к слову, были отличными курьерами для частной переписки между родами, если, конечно, доверяли отправителю. Газет у нас не водилось. Считалось, что если что-то действительно важно, тебе об этом скажут. А все остальное – сплетни, недостойные внимания. *** Черный Амвор встретил нас привычной, успокаивающей прохладой и запахом старого дерева, воска и сушеных трав. Казалось, что кошмар в Цитадели приснился где-то очень далеко. Но нет – припасы уже складывали у парадного входа, а Бартолóмью, огромный демогорган с шрамом через левый желтый глаз и удивительно аккуратно повязанным на шее платком, бубнил что-то о неправильной упаковке мешков с провизией. – Нет, нет, сушеные грибы кладут поверх яшмовых пластин, а не под! – ворчал он низким, будто камни перекатывающим, голосом. – Вибрация кристаллов отдает горечью в мякоть. Испортят весь вкус похлебки! – Я невольно улыбнулась. Повседневная жизнь Ноктэрии была полна таких вот маленьких, строгих правил. Хорошим тоном считалось: · Уважать личное пространство и тени другого. Вторгаться без спроса в чужую ауру или, что хуже, в чужую тень (для тех, кто умел ими управлять) – верх неприличия. · Приветствовать в зависимости от статуса и ситуации. Равному – легкий кивок головы и слова «Тени хранят» Старшему или вышестоящему – склонить голову чуть глубже, руку к сердцу. Встречая очень важную персону, могли слегка коснуться пальцами собственного виска – жест, означавший «мои мысли открыты для вашей мудрости», чистая формальность, конечно. Близких друзей или родных могли просто обнять за плечи или толкнуть локтем – знак доверия. · Быть сдержанным в проявлении эмоций на публике. Истерики, громкий смех, слезы – все это для приватной обстановки. На людях полагалось сохранять ледяное или, на худой конец, нейтральное спокойствие. Лилит в этом была мастером. · Знать и уважать историю рода собеседника. Публично усомниться в правдивости семейной хроники – смертельная обида. Грубостью же было: · Наступить на тень другого (случайно – извиниться, намеренно – готовиться к дуэли). · Спросить напрямую о природе и силе чьей-либо магии. Это глубоко личное. · Использовать светлые или, тьмы побери, золотые оттенки в одежде где-то кроме как на маскараде в насмешку над амбриэльцами. Серый, черный, лиловый, темно-багровый, цвет сумерек – вот наша палитра. · Произносить имя Люцифера впустую. Только в клятвах или на самых серьезных ритуалах. · Свистеть в помещении. Считалось, что это привлекает легковерных и глупых духов. Ругательства у нас были колоритные. Чаще всего связанные с нежелательной магией или происхождением: «Подлый полукровка!», «Чтоб тебя светом опалило!», «Иди в сон без сновидений!», «Проклятие блеклого солнца!» или просто емкое «Изнаночный отродок!». Для близких друзей было классическое: «Да чтоб тебя демогорган в стельку обгадил!», что, в общем-то, звучало почти ласково. Пока взрослые обсуждали с Бартоломью маршрут, я поднялась в свою комнату – не для того, чтобы плакать в подушку (хотя очень хотелось), а чтобы собрать личные вещи. Комната была моей крепостью. На стенах – зарисовки птиц, перья, собранные в Долине, кристаллик Кровавой яшмы, подаренный отцом. В углу стояла недорогая, но любимая лютня – я училась играть, подбирая мелодии, которые слышала в карканье ворон. Музыка у нас была, в основном, меланхоличный фолк: струнные инструменты, низкие флейты, барабаны из натянутой кожи теневых зверей. Пели о потерянной Эмбии, о подвигах предков, о красоте хмурого неба Ноктэрии. Популярны были баллады о несчастной любви между демоном и суккубом – всегда с трагичным концом, само собой. Танцы – плавные, полные сложных па и жестов, часто рассказывающие какую-то историю без слов. На праздниках, вроде Великой Ночи, могли пуститься в бешеную, неистовую пляску под барабаны – выплеск накопившейся энергии и тоски. Литература? Исторические хроники, эпические поэмы, трактаты по магии. Художественная проза считалась легкомысленной, но тайком ее все читали – мрачные готические романы о призраках в заброшенных поместьях, сатирические памфлеты на знать (анонимные, иначе – опасно), сборники народных сказок. В них, кстати, всегда злодеями были не амбриэльцы (их боялись по-настоящему, без примеси сказочности), а жадные до чужих сил духи или глупые тролли, которых можно было перехитрить. Моей любимой в детстве была сказка о вороне, который украл серебряный смех у лунного света и спрятал его в самом высоком сифионе, чтобы в Долине всегда было чуть светлее. Лилит, естественно, предпочитала истории о коварных и умных инкубах, которые завладевали целыми королевствами с помощью хитрости, а не силы. Театр был. Но не такой, как «у них». Наши представления – это чаще всего мистерии с использованием настоящей, пусть и контролируемой, магии. Иллюзии, голоса из ниоткуда, оживающие тени. Смотрели их в полной тишине, а аплодировали в конце не хлопками, а низким, одобрительным гулом. Гладиаторские бои? Были. Но не до смерти. Чаще – поединки на магическое мастерство или силу между демогорганами, популярные в тавернах. Ставки делали не на деньги, а на редкие ингредиенты или отгулы. Я сложила в дорожный мешок теплый плащ, смену одежды, блокнот для записей, мелкие кристаллы для усиления своей тихой магии. А потом подошла к окну. На дворе, у фонтана, сидела Лилит. К ней подошла мама. Я видела, как мать положила руку ей на плечо – жест, для Белладонны, равносильный объятию. Они о чем-то говорили. Потом мама достала из складок платья два маленьких свертка и дала один Лилит. Суеверия… Да мы в них купались с пеленок. Никогда не дари нож без монетки в обмен – иначе он обратится против тебя. Если тень от падающей звезды коснется тебя – жди вещего сна. Перед долгой дорогой мать всегда давала детям мешочек с тремя вещами: угольком из домашнего очага (чтобы не сбиться с пути), пером ворона (чтобы вести были хорошими) и колючкой сифиона (чтобы защититься от чужого колдовства). Видимо, это и было в свертках. Я спустилась вниз. В главном зале отец проверял клинки. Увидев меня, он кивнул. – Рейвен. Готова? – – Насколько это возможно, – честно ответила я. – Хороший ответ, – он подошел и положил тяжелую руку мне на голову, слегка потрепал волосы. Его версия нежности. – Помни, твоя сила – не в громе, а в тишине. На Пустоши тишина говорит громче крика. Слушай ее. И слушай сестру. Она, при всей своей колючести, мозги включает чаще, чем рот открывает. – – Слышу, – донеслось от дверей голос Лилит. Она вошла, пряча сверток в поясную сумку. – И, к слову, это я ее отучала воровать сладкие коренья с кухни, так что с моим влиянием все в порядке. – – Вот и отлично, – ухмыльнулся отец. – Тогда, может, и предателя найдете, и с Ключом разберетесь, и еще к ужину успеете. Мама приготовила тушеного болотного прыгуна с травами. – Мы скорчили одинаковые гримасы. Болотный прыгун – это такая склизкая амфибия с Пустоши. На вкус – будто жуешь старый сапог, приправленный тоской. Но это был наш дом, наша мама, и даже противная амфибия казалась сейчас частью чего-то безмерно дорогого и хрупкого. На прощание не было слез. Были крепкие, короткие объятия от мамы. Сухое, быстрое пожатие руки от отца. И его слова, сказанные уже на пороге, когда мы с Лилит забирались в седла (карету на Пустошь не возьмешь): – Дети Бога там, за Стеной. Дети Сатаны – где-то в глубинах, о которых мы не говорим. А мы – дети Ноктэрии. Гордые, упрямые и живучие. Не дайте этому миру забыть об этом. – Бартоломью тронул своего массивного ворга в бока, и тот тяжело тронулся с места. Мы двинулись следом. Я обернулась. Родители стояли на ступенях Амвора, две темные фигуры на фоне багряной листвы. Мама подняла руку в прощальном жесте – не махала, а просто подняла ладонь. Я повторила жест. Когда лес окончательно скрыл родные стены, Лилит, ехавшая впереди, обернулась. Ветер трепал ее прямые темные волосы. – Ну что, воробышек? – спросила она. В ее голосе не было насмешки. Была усталая готовность. – Поехали слушать, как вздыхает Пустошь. – А в небе над нами, почти невидимые в свете блеклого Сол Элиона, кружили первые разведчики – мои вороны. Их карканье доносилось обрывками, складываясь в отчет для меня одной: «Путь чист. Ветер нервный. Пахнет… железом и старыми страхами». Я взяла в руки поводья, чувствуя, как под пальцами холоднеет кожаный шнурок с амулетом-пером. История, правда, начиналась. Не эпическая сага о героях, а наша с Лилит. Двух девчонок из разбитого мира, которые ехали через Долину Падшей Листвы навстречу вздохам, тайнам и чему-то такому древнему, что от одной мысли о нем кровь стыла в жилах. И знаете что? Даже страшно было, а все равно – интересно. Мы ехали молча, слушая мерный топот копыт по утрамбованной земле. Долина Падшей Листвы постепенно раскрывалась перед нами во всей своей угрюмой красе. Воздух был прохладным и влажным, пахло прелой листвой, влажной корой сифионов и чем-то еще – сладковатым, почти неощутимым запахом самой магии, что струилась в их древних корнях. Бартоломью ехал впереди, его широкая спина в потрепанной кожаной куртке почти полностью закрывала обзор. Он изредка что-то бормотал себе под нос, будто сверяясь с невидимым списком. – Опять забыл мешочек с сушеными мхом-свистуном для розжига... Эх, – проворчал он, и его уши – большие, заостренные – нервно дёрнулись. – Без него костер будет дымить, как дракон с больным горлом. Придется искать замену. – – А чем плох дым? – спросила я, чтобы разрядить тишину. Демогорган обернулся, его желтый глаз сузился. – На Пустоши, юная госпожа, дым, особенно едкий, виден за мили. А также привлекает не тех, кого хотелось бы встретить за ужином. Ночные шакалы, например. Или стервятников-призраков. Или, тьфу-тьфу, бродячих духов, которые питаются невнимательностью путников. – Суеверия, как я уже говорила, были нашей второй натурой. Особенно в дороге. Лилит, слушая это, лишь покрутила у виска, но я заметила, как ее рука сама потянулась к амулету на шее. – Ты много знаешь о духах, Бартоломью? – спросила она, стараясь, чтобы голос звучал не заинтересованно, а просто из вежливости. – Знаю достаточно, чтобы не наступать им на пятки и не оставлять после себя беспорядок, – отчеканил демогорган. – Духи Пустоши – они не злые. Они обидчивые. Заброшенные. Как забытая вещь, которая начинает злиться на хозяина. Уважение к месту – вот главный закон. Не шуми зря. Не ломай то, что не тронуто. Забирая что-то - ягоды, ветку для костра - лучше что-то оставить взамен. Монетку. Яркий камушек. Немного еды. Это не религиозный обряд, госпожа Лилит, – добавил он, заметив ее слегка высокомерную гримасу. – Это здравый смысл. Вежливость. Как не плевать в колодец, из которого пьешь. – Его слова, простые и грубоватые, заставили меня задуматься. Наша «ученая» магия, семейные хроники, придворные интриги – все это было важно. Но здесь, на границе Долины и Пустоши, действовали другие, более древние и приземленные правила. Повседневность выживания. К вечеру мы добрались до края Долины. Лес стал редеть, сифионы – ниже, а между их стволами уже виднелась бескрайняя, холмистая равнина, затянутая дымкой. Это и была Пустошь Вздохов. Цвета ее действительно были приглушенными: серебристо-серая полынь, лиловые заросли колючего вереска, выгоревшие на блеклом солнце пятна сухой травы цвета старого золота. И над всем этим – огромное, куполообразное небо, по которому не спеша плыли облака, похожие на клочья пепла. Мы остановились на последнем пригорке под сенью трех еще могучих сифионов. Бартоломью, кряхтя, слез с ворга и принялся расчищать площадку для лагеря с серьезностью полководца, готовящегося к битве. – Вы, госпожи, можете собирать хворост, – сказал он, указывая толстым пальцем на опушку. – Сухой, без лишайников. И следите, чтобы на нем не было паутины теневых пауков. Маленькие, с фиолетовым брюшком. Если укусит – место укуса онемеет на сутки. Не смертельно, но неприятно. – Лилит и я переглянулись. Собирать хворост было... непривычно. Дома за этим следили младшие демогорганы или домашние духи. Но приказы есть приказы, да и Бартоломью, похоже, воспринимал нас не как знатных барышень, а как часть команды, что, честно говоря, было даже льстиво. Пока мы бродили между деревьями, Лилит наконец заговорила о том, о чем молчали весь день. – Что думаешь о «предателе»? – спросила она тихо, ломая длинную сухую ветку. – Не знаю, – призналась я. – Страшно представить, что кто-то из наших... из Ноктэрии... может хотеть ей вреда. Зачем? – – Власть, – коротко бросила Лилит. – Всегда либо власть, либо месть. Или безумие. Векна правит долго. У кого-то могли накопиться обиды. Или кто-то возомнил, что с Ключом Бездны станет новым повелителем. Идиот. Если эти Древние проснутся, не будет ни повелителей, ни подданных. Будет одна большая, всепоглощающая каша из кошмаров. – – Может, они не верят в Древних? Считают это сказками? – – Тогда они еще большие идиоты, – фыркнула Лилит. – Отрицать то, от чего твой мир буквально дрожит по ночам... Это уровень глупости, до которого даже я не опускаюсь. – Мы вернулись к лагерю с охапками хвороста. Бартоломью уже развел небольшой, почти бездымный костер (нашел какой-то корень с едким соком, заменивший мох-свистун) и поставил над ним походный котелок. Варилась похлебка – густая, с сушеным мясом, кореньями и щепоткой тех самых ядовитых, но в малых дозах ароматных, трав Пустоши. Пока ужин готовился, я уселась поодаль, на плоский камень, и закрыла глаза. Потянулась своим внутренним чувством к темным силуэтам, которые должны были кружить над нами. И... нашла их. Мои вороны. Они были дальше, чем я ожидала, уже над самой Пустошью. Образы и ощущения поступали обрывками, словно сквозь помехи. Картина: бескрайняя равнина с высоты птичьего полета. Ветра, которые на самом деле выглядят как струящиеся, полупрозрачные реки фиолетового и серого света. Где-то вдалеке – темное пятно, возможно, овраг или руины. Звук: не шепот, а именно вздох. Долгий, протяжный, полный такой тоски, что перья на моей душе встали дыбом. Запах: через связь он передавался слабо – железо, озон и пыль. И еще что-то. Чужая мысль, не воронья, а чужая, скользнувшая по краю восприятия одной из птиц: «...должны быть здесь... свет слепящий... разорвать шов...» Я резко открыла глаза, едва не свалившись с камня. Сердце колотилось как бешеное. Лилит, сидевшая у костра и что-то чертившая на земле палочкой, мгновенно подняла на меня взгляд. – Что? – – Они... кто-то там, – выдохнула я. – Не наши. Мысли... о «слепящем свете» и о том, чтобы «разорвать шов». Вороны уловили. – Бартоломью замер с половником в руке. Его уши насторожились, как у сторожевой собаки. – Где? – спросил он одним словом. Я показала рукой в сторону темного пятна на горизонте, которое видела через глаза ворона. – Там. Довольно далеко. – – Овраг Забвенных Шепотов, – пробурчал демогорган. – Место нехорошее. Там реальность и без того тонка. Если они там копаются... – Он не стал договаривать, но стало понятно всем. – Значит, завтра держим курс туда, – сказала Лилит, стирая палочкой свои рисунки на земле. Ее лицо в свете пламени казалось вырезанным из темного мрамора – решительным и холодным. – Рейвен, можешь отправить воронов на ближнюю разведку? Только чтобы не спугнули. – Я кивнула, снова закрыла глаза, посылая мысленный приказ: «Корвин, возьми двоих. К тому темному месту. Только смотрите сверху. Тише тумана. Если увидите людей – запомните и возвращайтесь. Не приближайтесь». В ответ пришло понимающее, деловое карканье: «Ястребом не станем, будем тенями. Ждите к утру». Ужин прошел в почти полной тишине. Похлебка оказалась на удивление вкусной – сытной, с дымным привкусом. После еды Бартоломью показал нам, как правильно расположить спальные мешки относительно костра и направления ветра («Чтобы духи прошли мимо, не задев»), и выставил простейшие сигнальные чары по периметру – несколько черных камушков, которые должны были нагреться, если кто-то чужой пересечет границу. Ложиться спать под открытым небом на краю Пустоши было... сюрреалистично. Я лежала, укутавшись в плащ, и смотрела на небо. Луна Морриган только-только начала расти из тонкого серпа, ее мраморно-серый лик испещряли знакомые темные прожилки. Сол Элион давно закатилось, и на небе вспыхнули чужие звезды – неяркие, мерцающие холодным, лиловым или зеленоватым светом. Никаких созвездий, знакомых с человеческих карт. Здесь были свои узоры: Коготь Тени, Падший Венец, Глаз Бездны. – Рейвен, – тихо позвала Лилит из своего мешка, лежавшего рядом. – А? – – Помнишь, как мы в детстве боялись, что из-под кровати вылезет амбриэльский рыцарь в сияющих доспехах? – Я усмехнулась в темноте. – Помню. А папа сказал, что они слишком боятся нашей тени, чтобы сунуться в Амвор, и что под кроватью живет только пыльный демогорган-лентяй, который охраняет потерянные носки. – – Да, – тихо сказала Лилит. – А теперь мы сами едем навстречу чему-то, что может быть страшнее любого рыцаря в сияющих доспехах. Забавный поворот. – – Не очень-то забавный, – пробормотала я. – Согласна. Но знаешь что? Когда я сегодня видела, как ты общалась с воронами... как сосредоточена ты была... я впервые подумала, что нам, может быть, и правда по силам. Не из-за нашей фамилии или магии. А потому что ты – ты, а я – я. И мы – сестры. – Это было, пожалуй, самое сентиментальное, что Лилит говорила за последний год. Я не знала, что ответить. Просто протянула руку из мешка и нащупала ее холодные пальцы. Она сжала их на секунду, а потом отпустила. – Спи, воробышек. Завтра будет длинный день. И, Рейвен? – – Да? – – Если тебе приснится что-то странное... из-за связи с воронами или еще почему... разбуди меня. На Пустоши сны имеют привычку просачиваться в реальность. Это не шутки. – Я пообещала. И долго лежала, слушая, как вздыхает ветер в ветвях сифионов, как потрескивает догорающий костер, и как где-то вдалеке, на самой Пустоши, кто-то или что-то мечтало о «слепящем свете», способном разорвать мир пополам. Перед самым сном я снова услышала их – тихие, протяжные вздохи самой земли. Они не были злыми. Они были... скорбными. Как будто Пустошь Вздохов оплакивала что-то давно потерянное. Возможно, единство Эмбии. Возможно, что-то еще более древнее. С последней мыслью о том, что завтра мы шагнем прямо в эти вздохи, я наконец провалилась в сон. Бартоломью храпел, как заведенный мотор, Лилит дышала ровно и тихо, а над нами, в бесконечном небе Ноктэрии, плыла серая луна и смотрели безразличные чужие звезды. Наша вторая глава заканчивалась здесь, на пороге неизвестности. С тревогой в сердце, странной надеждой в душе и тихим карканьем ворон-разведчиков где-то в ночи, несущих нам первые ключи к тайне, которая могла спасти или погубить все, что мы знали.