15. Утрата и тени.

Утро пришло на ледник тихо и безжалостно. Сначала это был просто сдвиг в оттенках – чёрная тьма стала синей, потом серо-стальной. Холод, который и ночью был лютым, к рассвету приобрёл новое, зубастое качество – он не просто пронизывал, а словно высасывал последнее тепло из самого камня. Просыпались все тяжело, с хрустом в суставах и мыслями, вязнущими в паутине усталости. Первой очнулась, как всегда, Кали. Она сидела на вахте, прислонившись к скале, и её веки дрогнули, когда первые лучи утреннего света, отражённые от бесконечного снега, ударили ей в лицо. Она не шевельнулась, только глаза открылись – мгновенно, ясно, без и намёка на сонливость. Взгляд её скользнул по яме, по сбившимся в кучу фигурам, провёл быструю инвентаризацию. И замер. Потом она встала. Резко, беззвучно. Её рука опустилась на рукоять кинжала. Второй проснулась Лилит. Не от звука, а от смены ритма дыхания Кали, от того самого щелчка бодрствования, что прозвучал громче любого крика в напряжённой тишине. Она открыла глаза и сразу же потянулась рукой назад, привычным жестом, ища тепло спины сестры. Вместо тепла её пальцы вцепились в смятую, холодную ткань пустого плаща. Лилит застыла на секунду. Потом резко села, сбрасывая с себя остатки одеял. Её глаза, ещё затуманенные сном, метнулись по яме, по спящим лицам. Рейвен нигде не было. – Рейвен? – её голос прозвучал тихо, хрипло от сна. Никто не откликнулся. Аргайл, дремавший у потухшего костровища, кряхтя поднял голову. Джойс зашевелилась рядом с Уиллом. Бартоломью издал какой-то нечленораздельный звук и перевернулся на другой бок. Лилит вскочила на ноги. Её движения были резкими, почти паническими. Она отшвырнула плащ, под которым спала, начала шарить руками по снегу вокруг, будто сестра могла просто провалиться сквозь него. – Рейвен! – теперь в её голосе прозвучала уже не просьба, а команда. Острая, режущая. Шум поднял остальных. Все начали просыпаться, протирать глаза, оглядываться с непониманием. – Что случилось? – спросил Стив, приподнимаясь на локте. Его лицо было бледным, но уже не таким измученным, как вчера. – Рейвен нет, – отчеканила Кали. Она уже стояла на краю ямы, сканируя белое пространство вокруг. Её взгляд был холодным и сосредоточенным. – Нигде. Следов нет. Снег чистый. – – Может, отошла по нужде? – неуверенно предположил Аргайл, зевая. – В такую погоду? На два часа? – Лилит бросила на него взгляд, полный такой ярости, что он отшатнулся. – И следов нет, идиот! Ты что, не слышал?! – Она выпрыгнула из ямы и начала кружить вокруг их лагеря, её глаза впивались в снег, ища хоть что-то: отпечаток, обрывок ткани, каплю крови. Но снег был девственно чистым, ровным, будто его только что разгладили невидимой утюгом. Лишь их собственные следы, уже подёрнутые изморозью, вели к яме и обратно. Макс, проснувшись последней, сидела, сгорбившись, и смотрела на эту суматоху широко раскрытыми глазами. Оди, сидевшая рядом, вдруг тихо сказала: – Её здесь нет. Совсем. Чувство… оборвалось. Как нитку порвали. – Лилит замерла посреди белого поля. Её спина была напряжена до предела, кулаки сжаты так, что кости побелели. Ветер трепал её тёмные волосы, но она не обращала внимания. Она стояла, глядя в пустоту, и по её лицу, обычно такому сдержанному, пробегали тени самых чёрных эмоций – страх, ярость, беспомощность. Джойс, видя это, осторожно подошла к ней. Она протянула руку, чтобы прикоснуться к её плечу, но Лилит резко дёрнулась, отшатнувшись, будто от удара. – Не трогай меня! – – Лилит, успокойся, – мягко, но твёрдо сказала Джойс. – Она, наверное, просто отошла. Она взрослая девочка, может… – – Взрослая?! – Лилит обернулась к ней, и её лицо исказила гримаса, в которой было больше страха, чем гнева. – Ты ничего не понимаешь! Она не взрослая! Она – ребёнок! Мой ребёнок! И если её оставить одну, надолго, без контроля… – голос её сорвался, стал тише, но от этого только страшнее. – Её тени… они не всегда слушаются. Особенно когда она напугана, или одинока, или в отчаянии. Я всегда была рядом, чтобы подавить их, если что, удержать в узде… А теперь… теперь её нет. И её тени… они могут вырваться. Они могут сделать с ней что угодно. Или она – через них – с собой. – Все замерли, слушая. Даже Кали перевела взгляд с ледника на Лилит. Они знали, что у Рейвен есть способности, но до сих пор она была самой тихой, самой незаметной из них. О её «тенях» говорили мало, и все думали, что это что-то вроде милой игрушки – поговорить с воронами, спрятаться в темноте. Лилит видела непонимание в их глазах. Она с силой провела рукой по лицу, смахивая несуществующую грязь, и её голос стал холодным, отчётливым, будто она читала доклад о боевых потерях. – Когда ей было семь, она разозлилась на гувернантку, которая разбила её куклу. Закричала. И в доме на три часа погас свет. Не магия, не заклинание – просто тени со всех углов поползли и поглотили все огни. Лампы, свечи, даже камин. И смеялись. Тихим, детским смехом. Я нашла её спящей в шкафу. Когда она проснулась – ничего не помнила. – Она сделала паузу, давая словам просочиться в сознание слушателей. – В десять лет на неё напала дворовая собака. Не укусила, просто напугала. А на следующее утро эту собаку нашли… иссушенной. Будто из неё высосали всю жизнь. Только шкура да кости. И чёрные перья вокруг. Рейвен плакала и говорила, что ей приснилось, как большая тёмная птица пришла и «забрала злость». – Лилит сжала губы. – С тех пор я всегда была рядом. Учила её контролировать это. Подавлять. Моя магия… она может давить, замораживать чужие проявления. Я была её якорем. Её ограничителем. А теперь… теперь её нет. И я не знаю, что происходит у неё в голове. И что могут сделать эти тени, если им дать волю. – Тишина после её слов была гробовой. Даже ветер, казалось, притих, чтобы не нарушать её. Все понимали теперь. Пропажа Рейвен была не просто потерей члена группы. Это была бомба замедленного действия, которая могла рвануть где угодно. Или уже рванула. – Кто мог её взять? – спросила Кали, возвращая всех к практическим вопросам. – И как? Ни шума, ни следов. Это не демогоргоны – те оставили бы кровавое месиво. И не местная живность. – – Следопыты, – тихо сказала Макс. Все повернулись к ней. Она сидела, обхватив колени, и её лицо было бледным, но сосредоточенным. – Амбриэльские пограничные следопыты. Они умеют так. Белые плащи, скользящие лыжи, препараты для усыпления и паралича. Они должны были взять меня. Но… – она посмотрела на то место, где спала Рейвен, – но, видимо, ошиблись. Перепутали. – Лилит медленно повернула голову в её сторону. В её глазах не было обвинения. Был холодный, беспощадный расчёт. – Значит, они думают, что взяли тебя. Значит, везут её в Амбриэль. Как дезертира. – Она произнесла это ровно, но каждый почувствовал ледяную тяжесть этих слов. Амбриэль для ноктэрийца, да ещё и для дочери опального рода Найтшейдов… это была не тюрьма. Это была смерть. Медленная, мучительная и публичная. – Нам нужно её найти, – сказал Стив. Он попытался подняться, но Джойс снова прижала его к месту. – Чёрт, отпусти! Мы не можем просто сидеть! – – А как ты её найдёшь? – резко спросила Кали. – Они уже далеко. На лыжах, по леднику. У нас – раненый, дети, никакого транспорта. Мы даже не знаем, куда они повернули – к Стене или в свой лагерь. – – Уилл, – обратилась Лилит к мальчику, и в её голосе прозвучала мольба, которую она никогда бы не позволила себе в другом случае. – Уилл, пожалуйста. Попробуй её почувствовать. Хоть что-нибудь. – Уилл закрыл глаза. Его лицо напряглось, брови сдвинулись. Он сидел так минуту, две. Потом слабо покачал головой. – Ничего. Только… холод. Пустота. И далёкий… скрежет. Как металл о металл. Но это не она. Это… место. Куда её везут. Оно железное. Холодное. И в нём много боли. – Лилит закрыла глаза. Её плечи слегка дрогнули – один единственный раз. Потом она снова стала прямой и жёсткой, как клинок. – Значит, это тюрьма. Или пересыльный пункт у Стены. – Она открыла глаза, и в них горел уже не страх, а холодное, ясное пламя решимости. – Мы идём за ней. – – Это самоубийство, – заявила Кали. – Пересечь ледник, потом нейтральную полосу, потом проникнуть на амбриэльскую территорию, найти конкретную тюрьму, вытащить оттуда пленника… У нас нет ресурсов. Нет плана. Нет шансов. – – У меня есть план, – сказала Лилит. Её голос звучал тихо, но так, что его было слышно поверх ветра. – Мы не будем прорываться силой. Мы пойдём тихо. Как тени. Макс знает их процедуры, их уязвимые места. Аргайл знает контрабандные тропы через нейтралку. Кали знает, как убивать бесшумно. А я… – она сделала паузу, – я знаю, как заставить людей говорить. И как ломать замки, которые не должны ломаться. – В её тоне была такая железная уверенность, что даже Кали на мгновение смолкла. – А мы? – тихо спросила Оди, глядя на Лилит. – Мы – обуза. – Лилит посмотрела на неё, и в её взгляде впервые за это утро появилось что-то, отдалённо напоминающее тепло. – Вы – не обуза. Вы – причина, по которой мы это сделаем. Потому что если мы бросим одну свою, то чем мы лучше тех, кто предал нас всех? – Она обвела взглядом всех: Джойс, Джонатана, Уилла, Оди, Макс, Стива, даже Бартоломью. – Рейвен – моя кровь. Моя ответственность. Но она также – часть этой стаи. И мы за своих не сдаёмся. Никогда. – Стив смотрел на неё, и в его глазах светилось что-то вроде гордости. Даже сквозь боль и беспокойство. – Ну что ж, – хрипло сказал он. – Похоже, план есть. «Операция по спасению принцессы из лап светлых засранцев». Мне нравится. Только давайте без меня эту часть про «тихие тени». Я больше за громкий и хаотичный диверсант. – Лилит не улыбнулась, но уголок её рта дёрнулся. – Ты остаёшься здесь с Джойс и Джонатаном. Вместе с Бартоломью. Вам нужно устроить лагерь, лечить тебя и ждать. Мы вернёмся. С Рейвен. – – Ни за что! – взорвался Стив, пытаясь снова подняться. – Я не останусь тут припахивать! – – Это приказ, Харрингтон, – холодно сказала Лилит. – Ты хромаешь, у тебя одна рука не работает. Ты замедлишь нас. А нам нужна скорость. И скрытность. Твоя храбрость сейчас бесполезна. Твоё послушание – нет. – Они смерили друг друга взглядами – он, полный ярости и обиды, она – непоколебимая, как скала. И Стив, скрипя зубами, откинулся назад. Он знал, что она права. Чёрт бы её побрал. – Ладно, – проскрипел он. – Но если с вами что случится, я, хромая и однорукий, всё равно приду и всех вас оттуда вытащу. Поняла? – – Поняла, – коротко кивнула Лилит, и в её глазах промелькнула тень благодарности. План был безумным. Но он был. И это уже было лучше, чем стоять и смотреть на пустое место в снегу. Пока они наспех собирались – Лилит, Кали, Макс и Аргайл – в разведовательно-спасательную группу, утро окончательно вступило в свои права. Ледник залило слепящим, безжалостным светом. Где-то там, за этим морем льда и боли, Рейвен просыпалась. *** Пробуждение было похоже на утопление. Сначала – темнота. Густая, вязкая, без единого проблеска. Потом – звук. Металлический, ритмичный скрежет. Потом – холод. Не горный, свежий холод, а затхлый, сырой, пропитанный запахом ржавчины, пота и чего-то кислого, напоминающего мочу. И боль. Тупая, разлитая по всему телу боль – в плече от укола, в ногах и руках от ударов, в висках от остатков препарата. Рейвен открыла глаза. Она лежала на чём-то жёстком и холодном – не на снегу, а на голом каменном полу. Над ней было не небо, а низкий, сводчатый потолок из грубо отёсанного камня, с которого сочилась влага. Свет проникал откуда-то сверху, через узкую, забранную решёткой щель – тусклый, серый, предрассветный свет. Его было достаточно, чтобы разглядеть окружающее. Она была в камере. Очень маленькой, метров три на три. Стены – тот же мокрый камень. В одной из них – массивная железная дверь с глазком. В углу – дыра в полу, очевидно, служившая парашей. Больше ничего. Ни нар, ни одеяла, ни даже соломы. Рейвен попыталась пошевелиться. Тело отозвалось пронзительной болью в мышцах – следы парализующих ударов. Руки были скованы за спиной не верёвками, а холодными, узкими наручниками, которые впивались в запястья. Рот всё ещё был забит тем же горьким тряпьем, его концы, видимо, были завязаны где-то на затылке. Она издала muffled звук, попыталась сесть, но слабость и головокружение заставили её снова рухнуть на пол. Шаги. Тяжёлые, мерные, гулко отдающиеся в каменном коридоре за дверью. Они приближались. Рейвен замерла, притворившись ещё без сознания, прикрыв глаза, но оставив узкую щель, чтобы видеть. Заскрипел железный засов. Дверь с грохотом распахнулась, ударившись о каменную стену. В проёме встали две фигуры. Амбриэльские стражи. Не следопыты в белых плащах, а тюремная стража. Одеты они были в грубые кожаные доспехи поверх серой униформы, на груди – тот же символ сияющего солнца, но потёртый, замызганный. Лица – грубые, невыразительные, с тупой жестокостью в маленьких глазках. Один был постарше, с щетиной и шрамом через бровь, второй – молодой, пухлый, с вечно удивлённым выражением лица. – О, проснулась наша птичка, – просипел старший, увидев, что Рейвен приоткрыла глаза. Его голос был скрипучим, как несмазанная дверь. – Ну что, бегляночка? Понравилась прогулочка по льду? – Он вошёл в камеру, его грязный сапог оказался в сантиметре от её лица. Рейвен попыталась отодвинуться, но сил не было. – Не дёргайся, грязнокровка, – сказал молодой стражник, хихикая. – Тут тебе не в твоих демонских болотах попляшешь. – – Да чего с ней разговаривать, – буркнул старший. Он наклонился, и его пальцы, пахнущие луком и потом, впились ей в волосы, грубо дёрнув голову вверх. Рейвен застонала сквозь тряпку. – Слушай сюда, отродье. Ты теперь собственность Света. Пока не решат, что делать – гнить здесь будешь. А потом, глядишь, на Стену выведут, покажем всем, как выглядит предательство. Красиво, да? – Он отпустил её, и её голова с глухим стуком ударилась о пол. В глазах потемнело от боли. – Эй, Гарт, а она вроде ничего такая, – сказал молодой, рассматривая её с тупым любопытством. – Для демонской вошки. Молодая. Чистенькая. Может, перед отправкой… развлечься? – Старший, Гарт, хмыкнул. – Ты что, ахуел, Дирк? Это же дезертирка. От неё светом воняет, но изнанка-то внутри сидит. Гляди, как глаза горят. Ещё глазами тебя сожжёт, идиот. Не трожь. Пусть тут сохнет. Может, если повезёт, её на опыты отвезут. В Лабораторию. Там с такими, как она, Бреннер быстро найдёт общий язык. – Он зловеще рассмеялся, и его смех был похож на лай больной собаки. Они постояли ещё минутку, поиздевались, толкая её ногами, называя «демонической шлюхой», «тварью» и «отбросом». Каждое слово било, как плеть, не столько из-за оскорбления, сколько из-за той лёгкости, с которой они это говорили. Для них она была не человеком. Даже не животным. Просто вещью. Грязной, опасной, но вещью. – Ладно, хватит, – наконец сказал Гарт. – Дежурство кончается. Пусть тут лежит. Завтра, может, паёк принесут. Если не сдохнет до завтра. – Он плюнул на пол рядом с её лицом, и густая, желтоватая слюна растеклась по камню в сантиметре от её носа. – Сладких снов, тварь. – Они вышли, хлопнув дверью. Железный засов с грохотом задвинулся. Шаги затихли вдали. Рейвен лежала на холодном камне и смотрела в потолок. Слёзы подступали к глазам, но она не позволила им пролиться. Вместо этого она сосредоточилась на дыхании. Вдох. Выдох. Вдох. Выдох. Страх был всепоглощающим. Холод, боль, унижение, эти лица… Но под страхом, глубже, в самой сердцевине, теплилась крошечная искра ярости. Чистой, холодной ярости. Не на них. На себя. За то, что попалась. За то, что слабая. За то, что теперь Лилит, наверное, сходит с ума от беспокойства. За то, что подвела всех. И вместе с яростью пришло другое чувство. Щемящее, знакомое одиночество. Но теперь оно было не просто чувством. Оно было физическим. Тьма в углах камеры казалась гуще, чем должна была быть. Она шевелилась, пульсировала в такт её учащённому сердцебиению. Тени от прутьев решётки на стене удлинялись, будто пытаясь достать до неё. Лилит говорила правду. Её тени чувствовали её состояние. И откликались. Рейвен зажмурилась, пытаясь усилием воли отогнать это ощущение. «Нет. Не сейчас. Не здесь. Успокойся. Дыши». Она представляла себе лицо Лилит, её строгий, спокойный взгляд. Представляла её голос: «Контроль, Рейвен. Всегда контроль. Ты управляешь ими, не они тобой». Но Лилит не было рядом. Не было её успокаивающего присутствия, её магии, которая, как невидимый ошейник, сдерживала тёмную часть её души. Здесь, в этой каменной коробке, в полном одиночестве и отчаянии, ошейник был снят. Тьма в углу зашевелилась сильнее. Из неё выпорхнуло что-то маленькое, чёрное. Не ворон. Не птица вовсе. Просто сгусток тени, бесформенный, но живой. Он пролетел через камеру и растворился у противоположной стены. Рейвен открыла глаза и увидела это. И поняла, что бороться уже бесполезно. Подавлять – тоже. Потому что подавление – это тоже сила. А у неё не было сил даже поднять голову. Осталось только одно. Принять. Посмотреть в лицо тому, чего она всегда боялась. Не контролировать. Не командовать. Просто… позволить. Посмотреть, что будет. Она перестала сопротивляться. Перестала пытаться успокоить дрожь в теле, загнать обратно слёзы, отогнать страх. Она просто лежала и смотрела, как тени в камере оживают. Они ползли по стенам, сгущались под потолком, шептались на языке, которого не существует. Они были её страхом. Её болью. Её одиночеством. И они были здесь. И тогда, в самый разгар этого тихого безумия, в её забитый тряпкой рот просочился не звук, а мысль. Чёткая, ясная, как удар колокола в тишине: «Маленький ворон. Ты позвала. Я иду.» Это был не голос из коридора. Это было внутри. В самой глубине сознания. Голос из сна. Голос парня с веснушками. Рейвен замерла. Тени вокруг тоже замерли, будто прислушиваясь. Он шёл. Не знала как. Не знала откуда. Но он шёл. И в этом, посреди ледяного ужаса, было одно-единственное тёплое пятно. Обещание. Или угроза. Пока было неясно. Но это было что-то. И на этом «что-то» она могла держаться. Хотя бы ещё немного. Пока тени не поглотили её совсем. Или пока он не пришёл. Она закрыла глаза, на этот раз не от страха, а чтобы сосредоточиться. Чтобы слушать. Шёпот теней. И далёкий, едва уловимый звук шагов – не по каменному коридору, а по какой-то другой, невидимой тропе. Шагов того, кто сказал «скоро увидимся». И, как ни странно, в этой ледяной яме, среди вони и боли, Рейвен Найтшейд впервые за долгое время почувствовала не панику, а странное, леденящее спокойствие. Игру только начали. И она, похоже, была не просто пешкой. Игра только начали. Эта мысль, холодная и ясная, повисла в ледяном воздухе камеры. Тени успокоились, будто удовлетворившись тем, что их признали. Они не исчезли, но и не набрасывались. Просто висели в углах, пульсируя в такт её дыханию – тёмные, безмолвные свидетели. Шаги в коридоре возобновились. Другие. Быстрые, лёгкие. Рейвен снова притворилась без сознания, но на этот раз её разум был острым, как бритва, слушая каждый звук. Заскрипел засов, но дверь открылась не с грохотом, а тихо, осторожно. В камеру вошла женщина. Не стражница в грубых доспехах, а кто-то в простом, сером платье-мешке, с белым, почти медицинским фартуком поверх. В руках – деревянный поднос с глиняной миской и кружкой. Лицо у неём было усталым, бесцветным, глаза опущены вниз. Она выглядела не жестокой, а скорее, абсолютно опустошённой, будто ходячий труп. Она поставила поднос на пол, в метре от Рейвен, даже не глядя на неё. Потом её голос, плоский и безжизненный, нарушил тишину: «Паёк. Вода. Не дадут больше. Если не съешь – уберут. И не дадут завтра.» Рейвен не шевельнулась. Женщина вздохнула – звук, полный такой бесконечной усталости, что в нём не было места даже для раздражения. «Не притворяйся. Я вижу, что ты дышишь. У нас тут все сначала притворяются. Потом едят. Потом либо сходят с ума, либо их увозят.» Она сделала паузу, и её следующий вопрос прозвучал как отстранённое любопытство, не более: «Ты из какой партии? Десятая? Одиннадцатая?» Рейвен медленно открыла глаза. Она встретилась взглядом с женщиной. Та не отшатнулась, не проявила страха или ненависти. Просто смотрела пустым взглядом. «Я не дезертир,» — попыталась сказать Рейвен сквозь тряпку, но получилось только невнятное мычание. Женщина странно улыбнулась. Это была не улыбка, а просто движение мышц. «Всем здесь говорят, что они не дезертиры. Что их подставили. Что они невиновны. Не трать силы. Здесь всем плевать. Ешь. Пей. Жди. Это всё, что от тебя требуется.» Она развернулась и вышла, так же тихо закрыв дверь. Рейвен слышала, как засов скрипнул, но не задвинулся до конца. Видимо, этот «уборщик» не утруждала себя. Паёк. Миска с какой-то мутной, серой похлёбкой, в которой плавали редкие зёрна и куски неизвестного происхождения. Кружка с водой. Еда выглядела отвратительно, но желудок Рейвен сжался от голода. Она не ела с вечера. Собрав остатки сил, она подкатилась к миске. Её скованные руки не позволяли есть нормально. Пришлось опустить лицо в миску, как животному, и хлебать эту бурду губами. Она была безвкусной, тёплой и пахла пылью. Но она была едой. Рейвен съела всё до дна, потом так же неловко напилась из кружки, пролив половину на себя. Чувство тепла в желудке, пусть и от такой гадости, немного вернуло ясность мысли. Страх отступил, уступив место холодной, аналитической части её разума. Лилит учила её не паниковать, а оценивать ситуацию. Искать слабые места. Слабые места. Их было немного, но они были. 1. Дверь. Засов не был задвинут до конца. Это что-то да значило. 2. Женщина. Она не была стражей. Она была… обслуживающим персоналом. И она была сломлена. Сломленных можно использовать. Или хотя бы не бояться. 3. Её тени. Они реагировали на её состояние. Могла ли она как-то управлять ими? Не подавлять, а… направлять? Хотя бы чуть-чуть. 4. Тот голос. «Он» шёл. Что бы это ни значило. Она отползла от миски обратно к стене, стараясь занять положение, в котором меньше всего болели связанные руки. Теперь, с немного утолённым голодом, она могла думать. План побега в одиночку из каменной коробки казался безумием. Но она могла подготовиться. Собрать информацию. И… попробовать поговорить с тьмой. Не как с врагом, а как с частью себя. Рейвен закрыла глаза. Вместо того чтобы отгонять тени, она попыталась их «ощупать» внутренним взором. Представить их не как угрозу, а как продолжение собственных конечностей. Как… дополнительное чувство. Осязание, но для темноты. Сначала ничего. Только холод и пустота. Потом – лёгкое шевеление. Будто что-то щекотнуло её изнутри. Тени в камере ответили – они не приблизились, но их пульсация изменила ритм, подстроилась под её дыхание. Осторожно, мысленно, она «протянула» ощущение к двери. К той щели, где был засов. Не чтобы открыть – это было невозможно. Просто чтобы «почувствовать» его. И… она почувствовала. Не образ, а нечто вроде «отсутствия света», форму предмета, отбрасывающую тень. Тяжёлую, массивную, но сидящую неровно. Не до конца задвинутую. Это было мало. Но это было что-то. Она не управляла тьмой. Но она начала её слушать. И тьма, похоже, была не прочь поговорить. Внезапно, из того же тёмного уголка её сознания, откуда пришёл голос, возник образ. Миг, вспышка. Не сад. Другое место. Тёмная комната, освещённая лишь экранами странных приборов. Запах озона и статики. И лицо – не веснушчатое, а сухое, аскетичное, с холодными глазами учёного, смотрящего на подопытную крысу. Баба Яга Бреннер. Имя пришло само, будто его прошептали тени. И связанное с ним чувство – леденящий, чистый ужас. Хуже, чем от стражников. Потому что в нём не было злобы. Было лишь холодное, научное любопытство. И полное отсутствие понятия «человек». «Лаборатория,» – поняла Рейвен. Туда, по словам стража, могли отправить её. Туда же, откуда сбежала Оди. Туда, где ломают и переделывают. Этот страх был настолько силён, что тени в камере взволновались, закружились, стали гуще. Рейвен едва успела взять себя в руки, мысленно крикнув «СТОП!». И тени замерли. Не сразу, не полностью, но замерли. Они послушались. Не приказа, а паники. Значит, так. Эмоции их питали. Но концентрация… концентрация могла их успокоить. Держать в узде. Не силой подавления, а силой фокуса. Она снова сосредоточилась на дыхании. На образе Лилит. На чувстве, что её ищут. Что она не одна. И тени понемногу отступили, снова став просто тенями на стене. Прошёл час. Может, два. Время в камере текло иначе. Потом шаги снова. Тяжёлые, знакомые. Гарт и Дирк. Они зашли, забрали пустые миску и кружку. – О, смотри-ка, наша вошка поела, – усмехнулся Гарт. – Значит, жить хочет. Ну что ж, погуляем ещё денёк, а завтра, глядишь, транспортировка. – – А куда? – спросил Дирк, с тупым интересом глядя на Рейвен. – Куда начальство скажет. Молчи и делай, что велено. – Они ушли, на этот раз плотно задвинув засов. Рейвен слышала, как их голоса затихли в коридоре. Транспортировка. Завтра. Значит, у неё была ночь. Одна ночь, чтобы что-то придумать. Или… чтобы дождаться того, кто «идёт». Она не знала, что будет. Но знала одно: она не позволит отвезти себя в Лабораторию. Не позволит стать ещё одним «образцом» для Бреннера. Если понадобится… она отпустит тени. Всё, что у неё есть. И посмотрит, смогут ли эти каменные стены удержать тьму, которая живёт у неё внутри. Эта мысль уже не пугала её. Она была просто фактом. Последней линией обороны. А до того… она будет слушать. Слушать шаги в коридоре. Слушать шёпот теней. И слушать тот тихий голос внутри, который, возможно, был её единственной надеждой на спасение не извне, а из какой-то другой, неизвестной глубины. Наверху, за решёткой, серое небо окончательно потемнело. В камеру спустилась ночь. Настоящая, беспросветная тьма. И в этой тьме Рейвен Найтшейд не спала. Она сидела, прислонившись к стене, с открытыми глазами, в которых теперь горел не страх, а твёрдое, холодное пламя решимости. Она была поймана. Но она не была сломлена. Игра только началась. И она намеревалась дойти до конца. Какой бы этот конец ни был. *** А высоко в горах, на краю ледника, маленькая группа собиралась в путь. Лилит, перетягивая ремни на своём походном снаряжении, бросила последний взгляд на лагерь. На Стива, который сидел, упрямо насупившись, на Джойс, готовившую какие-то травы на будущее, на Джонатана и Уилла, молча наблюдавших за ними. Бартоломью стоял на страже, его массивная фигура отбрасывала длинную тень на снег. – Вернёмся, – сказала она, и это прозвучало не как обещание, а как обет. – С Рейвен. – Кали кивнула, её лицо было непроницаемым. Макс нервно поправила рюкзак. Аргайл вздохнул, оглядывая белое безмолвие впереди. – Ну что ж, в добрый путь, – пробормотал он. – Навстречу светлому и прекрасному. В смысле, навстречу светлым засранцам в их прекрасных тюрьмах. – Лилит не ответила. Она развернулась и сделала первый шаг навстречу ледяному ветру, что дул с ледника. Её тень, отброшенная низким солнцем, удлинилась, сливаясь с общей тьмой, что уже накрывала горы. Она шла за сестрой. В самое сердце вражеской территории. И все преграды на этом пути – стены, стражи, целые легионы Света – казались ей сейчас просто тенями. А с тенями она умела разговаривать. На своём, особом языке.