17. Тени, вороны и проклятия.

После ночного видения Рейвен почти не спала. Она сидела, прислонясь к стене, и её разум работал с лихорадочной скоростью, которую не могла остановить даже физическая изможденность. Слова призрачного союзника крутились в голове, как заевшая пластинка: «Используй их. Они твои… Жди сигнала». Она смотрела в тёмный угол камеры. Тени там пульсировали ровно, как чёрное сердце. Раньше этот вид вызывал только леденящий ужас перед самой собой. Теперь она видела в них потенциал. Грязный, опасный, но потенциал. «Как их использовать?» – думала она. Чтобы вырваться отсюда, ей нужно было решить несколько задач. Во-первых, выбраться из этой конкретной камеры. Во-вторых, пройти по коридорам, мимо постов. В-третьих, найти выход на поверхность и понять, куда бежать. И всё это – одна, без оружия, со сведёнными от боли руками и в полной темноте или под ярким светом стражников. Задача казалась нерешаемой. Но мозг, загнанный в угол, начал выдавать странные, отчаянные идеи. Тени. Они могли двигаться. Могли становиться гуще. В детстве они гасили свет. Могла ли она сейчас, сознательно, заставить их сделать что-то подобное? Не просто накрыть тьмой всё вокруг, а… наброситься на источник света? Или, что ещё лучше, на того, кто этот свет охраняет? Если тьма могла высосать жизнь из собаки, что она сделает с человеком? Рейвен содрогнулась от собственной мысли. Нет. Так нельзя. Это было бы убийством. Пусть даже стражники были скорее животными в людском облике, но опускаться до их уровня она не хотела. Лилит научила её контролировать, а не уничтожать. Но контроль сейчас был слаб. А что, если не уничтожать, а ослепить? Ошеломить? Как яркая вспышка в лицо, только наоборот – волна кромешной, живой тьмы, которая на секунду отнимает зрение, сеет панику? Мысль казалась более приемлемой. Но для этого нужна практика. И здесь, в камере, был только один постоянный источник света – та самая щель в потолке, через которую проникал дневной серый отсвет. Сейчас, ночью, он исчез, но утром появится снова. Вороны. Второй ресурс. Она не чувствовала их поблизости – здесь, в каменном мешке, под землёй, их сознания были недоступны. Но если бы она оказалась на поверхности, даже на секунду… Она могла бы попросить их осмотреть местность. Узнать, где стены, где ворота, где часовые, куда ведут дороги. Вороны были идеальными разведчиками. Быстрыми, незаметными, с высоты птичьего полёта. Значит, план, вернее, его жалкие обрывки, начали вырисовываться. Дождаться «сигнала» – того хаоса, который устроят Лилит с компанией и, возможно, её таинственный союзник. В момент суматохи попытаться с помощью теней нейтрализовать стражу у своей двери или в коридоре. Вырваться на поверхность. Найти укрытие, установить контакт с воронами, получить от них информацию и только потом выбирать направление бегства. И всё это – надеясь, что её найдут свои раньше, чем её перехватят чужие. План был полон дыр, как решето. Он держался на «если» и «может быть». Но это было лучше, чем просто ждать, сложа руки. Рассвет пришёл медленно, окрашивая щель в потолке в грязно-свинцовый цвет. Рейвен, глаза у которой слипались от усталости, заставила себя сконцентрироваться. Она уставилась на слабый серый луч, падавший на пол. Вокруг него, естественно, сгущались тени. Она попыталась не просто смотреть на них, а захотеть, чтобы они сгустились сильнее. Представить, как эта тьма становится плотной, тягучей, как чернила, и накрывает светлое пятно. Сначала ничего не происходило. Только головная боль от напряжения давала о себе знать. Потом… потом ей показалось, что луч на полу стал чуть более расплывчатым по краям. На секунду. Или это просто глаза устали? Она продолжила. Упорство было одним из немногих её качеств, которое Лилит в ней одобряла. Минута за минутой, она мысленно «давила» на тени, уговаривала их, приказывала им. Это было похоже на попытку сдвинуть гору силой мысли. Но гора, пусть на микрон, начала подаваться. К тому моменту, когда в щели стал виден полноценный дневной свет, Рейвен добилась того, что могла на несколько секунд сделать пятно света на полу заметно тусклее. Это было ничтожно мало. Но это было что-то. Контроль. Минимальный, хрупкий, но контроль. Она чувствовала после таких упражнений странную пустоту в голове, будто выжали все соки, и тени в углу начинали вести себя беспокойно, но она сразу же прекращала, отходила мысленно, давая им успокоиться. Её прервали шаги. Не грубые сапоги Гарта, а мерные, чёткие. Знакомые. Заян. Дверь открылась. Он вошёл один, без стражи. Выглядел он, как всегда, опрятно и спокойно, но в уголках его глаз залегла лёгкая усталость, тень недосыпа. События прошлой ночи, судя по всему, не прошли для него даром. – Доброе утро, дитя, – произнёс он, закрывая за собой дверь. Он не принёс с собой ни плети, ни инструментов. В руках у него была лишь небольшая, аккуратная фляжка из тёмного стекла. – Как ты себя чувствуешь? – Рейвен молчала. Она сидела, поджав ноги, и смотрела на него, стараясь ничего не выдать лицом. – Не хочешь разговаривать? Понимаю, – кивнул Заян, как будто её молчание было ожидаемым и даже правильным. Он присел на корточки на почтительном расстоянии, поставив флягу на пол между ними. – Прошлой ночью здесь было… беспокойно. Группа твоих друзей продолжила свои деструктивные игры. Они сожгли склад с фуражом для воргов и повредили магический ретранслятор на северной вышке. Довольно дерзко. И довольно глупо. Теперь мы знаем их примерную численность, тактику и уровень подготовки. – Он говорил это не как угрозу, а как констатацию факта. И в его тоне сквозило что-то вроде… профессионального интереса. – Они рискуют жизнями ради тебя, – продолжил он. – Это похвально, с точки зрения товарищества. Но с точки зрения стратегии – безнадёжная растрата ресурсов. Они не смогут взять эту крепость. Максимум, на что они способны – это нанести точечный урон и снова скрыться в горах. А ты останешься здесь. И с каждым их налётом условия твоего содержания будут ужесточаться. Вплоть до передачи в Лабораторию, где нет места даже для таких, как я, попыток диалога. – Он открутил крышку фляги. Оттуда потянулся лёгкий, травяной аромат, совсем непохожий на вонь тюремной похлёбки. – Я принёс тебе чай. С мёдом и иван-чаем. Он согреет и успокоит нервы. – Он сделал небольшой глоток из горлышка, показывая, что напиток безопасен, и протянул флягу ей. – Пей. Ты обессилена. В таком состоянии разум не способен ясно мыслить. – Рейвен колебалась. Жажда заставляла горло гореть, а запах мёда сводил с ума. Но доверять ему было нельзя. Всё в нём было ложью, обёрнутой в вежливость. – Я не отравлю тебя, – сказал Заян, угадав её мысли. Его губы тронула та самая ледяная, безрадостная улыбка. – Мёртвая ты мне не нужна. И сломленная физически – тоже. Мне нужен твой разум. Твоя воля. Я хочу, чтобы ты поняла. Добровольно. Или… – он вздохнул, – или мы вернёмся к вчерашним методам. И я не думаю, что ты хочешь этого. Твои друзья, какими бы дерзкими они ни были, не смогут ворваться сюда, чтобы остановить плеть. – Это был чистый, неприкрытый шантаж. Но поданный так изысканно. Рейвен медленно протянула руку и взяла флягу. Металл был тёплым. Она сделала маленький глоток. Напиток оказался обжигающе горячим, сладким и невероятно вкусным. Он разлился по телу теплом, заставив содрогнуться от контраста с вечным холодом камеры. Она сделала ещё один глоток, потом, не в силах удержаться, третий. – Видишь? – мягко сказал Заян. – Не всё, что даёт Свет, – это боль и ограничения. Есть в нём и милость. И забота. Просто нужно принять правильную сторону. – Рейвен молча вернула ему почти пустую фляжку. Тепло внутри делало её мысли чуть более вязкими, но и страх немного отступил. – Почему ты так настаиваешь? – тихо спросила она. – Я же «вошка». «Тварь». Зачем тебе меня «понимать»? – Заян внимательно посмотрел на неё, оценивая этот проблеск диалога. – Потому что ты – аномалия, – откровенно сказал он. – Сканеры реагируют на тебя, но ты не дезертир. В тебе есть сила, но она не похожа на грубую магию Ноктэрии. Она тоньше. Глубже. И она отзывается на наши инструменты. Это означает, что в тебе есть фундамент. Основа, которую можно очистить и перестроить. Ты не безнадёжна. В отличие от многих обитателей этих стен. Ты могла бы стать… ценной. Не как пушечное мясо на Стене, и не как материал для Лаборатории. А как нечто большее. Как доказательство. – – Доказательство чего? – – Того, что даже самое тёмное создание можно привести к Свету. Что наша доктрина – не просто набор догм, а действенный путь к совершенству. Ты могла бы стать живым символом милосердия и силы Света. – В его глазах на мгновение вспыхнул настоящий, непритворный фанатичный огонёк. – Представь: девочка из самых глубин Изнанки, воспитанная в поклонении изгнанникам и убийцам, добровольно принимающая истину и становящаяся одним из лучших наших агентов. Это сломит дух многих твоих соплеменников. Это принесёт больше пользы, чем десяток казнённых на стене демонов. – Рейвен слушала, и ей становилось не по себе не от угроз, а от этой искренности. Он действительно в это верил. Верил, что предлагает ей спасение и великое предназначение. И в этой вере не было злобы. Была лишь ледяная, всепоглощающая убеждённость в своём праве решать, что есть добро, а что – зло. – Ты хочешь, чтобы я предала свою семью? – спросила она. – Свою веру? Себя? – – Я хочу, чтобы ты обрела истинную семью. Истинную веру. И нашла своё истинное я, – поправил он. – То, что было у тебя раньше – это иллюзия, навязанная твоим происхождением. Страх, гордыня, желание быть изгоем – это не личность, дитя. Это симптомы болезни. Я предлагаю лечение. – Он помолчал, давая словам просочиться. Тёплый чай, его спокойный, убедительный голос, адская усталость – всё это делало свою чёрную работу. Где-то в глубине, в самой тёмной и уставшей части её души, шевельнулась крошечная, предательская мысль: «А что если он прав? Что если всё, во что я верила – это действительно ложь? Что если есть путь проще? Без боли, без страха? Просто сдаться? Принять их порядок?» Заян, будто уловив этот внутренний сдвиг, заговорил ещё тише, почти по-отечески: – Тебе не нужно отвечать сейчас. Подумай. Вспомни ту молитву, что ты вчера читала. Ты звала того, кто первый пролил кровь своего брата. Ты просила силы у того, чьё имя стало синонимом предательства и изгнания. Разве это достойный покровитель для такой умной, чуткой девочки, как ты? Разве в его истории есть хоть капля милосердия, хоть проблеск надежды на искупление? Нет. Только вечное проклятие и одиночество. Это ли ты хочешь для себя? – Он встал, отряхнув несуществующую пыль с колен. – Я оставлю тебя. Подумай. Когда будешь готова поговорить – скажи любому стражнику, что хочешь видеть меня. Я дам тебе время. Но не слишком много. Ситуация… становится напряжённой. – Он имел в виду налёты Лилит. – И мне, возможно, придётся принять более жёсткие решения относительно твоего будущего. – Он вышел, снова оставив её в одиночестве. Но одиночество это теперь было отравленным. Его слова, как ядовитые семена, упали на благодатную почву её измотанной души. Они прорастали, пуская корни сомнений. Она снова легла на пол, уставившись в потолок. Образы смешивались: строгое, но любящее лицо отца, объясняющего, почему Каин – не предатель, а тот, кто осмелился выбрать. И холодные глаза Заяна, говорящего, что этот выбор был ошибкой, ведущей в никуда. Лицо Лилит, читающей молитву Люциферу с такой гордой скорбью. И голос Заяна: «вечное проклятие и одиночество». «А что, если мы все просто обманываем себя? – прошептала ей внутренняя усталая голос. – Что если эта гордость изгоев – просто способ оправдать своё поражение? Что если Свет… он действительно предлагает порядок? Покой? Избавление от этой вечной борьбы?» Мысль о том, чтобы всё это прекратить – боль, страх, погони, ответственность за других – была невероятно соблазнительной. Можно просто перестать сопротивляться. Сказать «да». И, возможно, горячая еда, чистая одежда, безопасная кровать станут реальностью, а не сном. Слёзы выступили на глазах и покатились по вискам, затекая в волосы. Она не плакала от боли или страха. Она плакала от слабости. От того, что часть её готова была сдаться. Предать Лилит, отца, Стива, всех. Ради чашки горячего чая и обещания покоя. Это было самое страшное за все дни плена. Не плеть, не угрозы Лаборатории, а это тихое, разъедающее душу сомнение. И тогда, из самого нутра, из той части, которая не слышала логичных доводов Заяна, а помнила только запах дыма костра, смех Аргайла, тёплую руку Джойс на лбу, твёрдое плечо Лилит за спиной, – из этой части поднялся ответ. Не мысль. Инстинкт. Ярость. Не против Заяна. Против самой себя. Против этой слабости. Она с силой села, содрогаясь от рыданий, которые уже не были тихими. Они рвались наружу, грубые, животные. Она повернулась лицом к стене, к тому месту, где камень был особенно тёмным и шероховатым, и заговорила. Сначала шёпотом, потом громче, срываясь на крик, задыхаясь. – Domine Exsulum… Primus Inter Perditós… – начала она, и голос звучал хрипло, полный слёз и ярости. – Те invoco… non ut supplex… non ut mendicans… – Я взываю к тебе не как просящий, не как нищий. Она говорила, и каждое слово было плевком в лицо своим собственным сомнениям, своим слабостям. Она не просила помощи. Она напоминала. Себе. Ему. Всем. – Vide me! In tenebris istis… in lacunis hostium… in corde meo quod tremulum est et taedet… – Узри меня! Во тьме этой, во вражеской яме, в сердце моём, которое дрожит и устало… Она вцепилась пальцами в шероховатый камень, словно пытаясь впитать его холодную твёрдость. – Da mihi non pacern… non soporem… da mihi IRAM! – Дай мне не мир, не забвение… дай мне ЯРОСТЬ! – выкрикнула она, и её голос сорвался, стал пронзительным, недетским. – Iram quae comburat timorem… quae exurat dubitationem… quae meminerit quis sim! – Ярость, что сожжёт страх, что выжжет сомнения, что напомнит, кто я! Это была не молитва, а вызов. Проклятие собственной слабости. И в этом исступлённом крике, в этой мольбе не о спасении, а о силе гнева, что-то… сдвинулось. Тени в камере, до этого спокойные, будто прислушивающиеся к её внутренней борьбе, вдруг взметнулись. Они не поползли по стенам. Они схлопнулись, сконцентрировались вокруг неё, как чёрное, невидимое пламя. Воздух стал гуще, холоднее. Давление в ушах изменилось, заложило их. Рейвен не видела этого. Она уткнулась лицом в камень, её тело сотрясали рыдания, губы шептали и выкрикивали латынь, смешанную с родной речью, с проклятиями, с именами: – … ut non obliviscar… non obliviscar Lilith… non obliviscar patrem… non obliviscar eos qui mecum in tenebris ambulant et tamen lucent… – Чтобы не забыла… не забыла Лилит… не забыла отца… не забыла тех, кто идёт со мной во тьме и всё же светит… – Et si cadam… cadam clamans nomen tuum, CAIN, et maledicens hos qui lumen suum in carcerem vertunt! – И если паду… паду, выкрикивая имя твоё, КАИН, и проклиная тех, кто обратил свой свет в темницу! В этот момент, на пике её отчаяния и ярости, когда тени вокруг сгустились до предела, случилось нечто странное. Дверь камеры была приоткрыта. Не настежь, но засов, как и в прошлый раз, видимо, не был задвинут до конца после ухода Заяна. В щель, как всегда, падал тусклый свет коридорного факела. И этот свет – моргнул. Не потух. Не погас. Он на мгновение, на долю секунды, исчез, будто его поглотила внезапная, абсолютная тьма. И тут же зажёгся снова. Из-за двери раздался короткий, сдавленный крик. Потом звук падения тела на каменный пол. И затем – тишина. Рейвен замолкла, застыв. Слёзы на её щеках моментально высохли от холода, исходящего от неё самой. Что это было? Отключение энергии? Но тогда и свет в её щели должен был пропасть. А он горел. Осторожно, её внутреннее зрение, та самая связь с тьмой, показало ей картинку: за дверью, в коридоре, лежит стражник. Тот самый, что, должно быть, дежурил снаружи. Он не двигается. Рядом с ним валяется факел, пламя которого снова ровно горит. Тени вокруг неё медленно отступили, вернувшись в углы, но теперь они пульсировали иной, более осмысленной энергией. Они будто ждали приказа. Или отчёта. Сердце Рейвен бешено колотилось. Она не понимала, что произошло. Связала ли она причину и следствие? Могла ли её ярость, её проклятия, её обращение к Каину… сделать это? Погасить свет в факеле, лишив стражника сознания? Или это было совпадение? Может, у него случился приступ? Она подползла к двери, затаив дыхание. Ни звука. Только её собственное сердцебиение да лёгкий храп – нет, это был не храп. Это было хриплое, прерывистое дыхание. Стражник был жив, но без сознания. Рука сама потянулась к щели, толкнула дверь. Та, скрипнув, подалась ещё на несколько сантиметров. Достаточно, чтобы увидеть коридор. Он был пуст, кроме лежащего тела в бело-серой форме. Его шлем откатился в сторону. Факел лежал рядом. И тут её взгляд упал на пояс стражника. Там, среди прочих предметов, висел небольшой кожаный свиток. Не оружие, не ключи – карта? Или схема? План, который она строила в голове, в одно мгновение перестал быть абстрактным. Он стал осязаемым. Дверь приоткрыта. Стражник нейтрализован. На нём, возможно, есть карта. Адреналин ударил в голову, смывая последние следы усталости и сомнений. Ярость, которую она только что призывала, теперь горела в ней холодным, ясным пламенем. Не слепой яростью, а сосредоточенной. Целевой. Она не стала выходить сразу. Сначала прислушалась. Ни шагов, ни голосов. Тюрьма, казалось, затаилась. Может, это и был тот самый «сигнал»? Или просто удачное стечение обстоятельств, подаренное… кем? Каином? Или её собственными, наконец-то высвобожденными силами? Неважно. Важно было действовать. Рейвен просунула руку в щель, нащупала засов. Он действительно не был задвинут. Кто-то проявил халатность после визита Заяна. Она потянула. Тяжёлый железный прут с глухим скрежетом поддался. Дверь теперь можно было открыть. Она сделала глубокий вдох, собралась с духом и выскользнула в коридор. Холодный камень пола обжог босые ноги. Она пригнулась рядом с телом стражника. Его лицо было бледным, глаза закатились, на лбу выступил холодный пот. Он дышал, но был в отключке. Надолго ли? Дрожащими руками она отцепила со своего пояса кожаный свиток. Развернула. Да, это была карта. Грубая, нарисованная от руки, но понятная. На ней был изображён комплекс зданий: центральный блок с отметками «камеры», «кабинет допросов», «склад», и несколько внешних построек – «конюшни», «кухня», «казармы». И главное – стрелка с надписью «главные ворота» и «пост наблюдения на вышке». Были отмечены и слепые зоны, проходы для обслуживания. Возможно, это была схема для патрулей. Рейвен схватила свиток, её глаза жадно пробежали по линиям. Она находилась в «секторе А», в самом сердце тюремного блока. Выход на поверхность был через длинный коридор на север, потом налево, через помещение, помеченное как «раздевалка дежурного персонала», и оттуда – уже во двор. Со двора – к воротам, но ворота, скорее всего, охраняются. Альтернатива – попытаться пробраться через «зону обслуживания» к восточной стене, где, судя по схеме, был малоохраняемый запасной выход для вывоза мусора. Карта! У неё была карта! Это меняло всё. Но радость была недолгой. Из дальнего конца коридора донёсся голос. Ещё один стражник. – Эй, Горн! Ты где? Смена через десять, не забудь отчёт записать! – Рейвен замерла, прижавшись к стене рядом с открытой дверью своей камеры. Её разум заработал со скоростью света. Нужно было спрятаться. Вернуться в камеру и притвориться, что ничего не произошло? Но тогда она потеряет карту и шанс. Оставить дверь открытой – её побег обнаружат мгновенно. И тогда она снова посмотрела на тени. На длинные, дрожащие тени, отбрасываемые факелом лежащего стражника на противоположную стену. И вспомнила свои утренние упражнения. Не раздумывая, она снова мысленно ухватилась за эти тени. Не за источник света, а именно за тени на стене. И с той самой яростью, что ещё кипела в ней, приказала им стать гуще. Темнее. Не просто тенью, а куском живой, движущейся тьмы. И тьма послушалась. Тени на стене вздыбились, пошли волнами, сгустились в непроглядное чёрное пятно, которое поползло по коридору навстречу приближающемуся стражнику. Это не было похоже на естественное явление. Это выглядело как нечто из кошмаров. – Что за чёрт?! – услышала она испуганное восклицание. Шаги замедлились, потом остановились. – Горн? Это ты, придурок? Что это такое? – Рейвен, не теряя концентрации, метнулась в открытую дверь своей камеры, прикрыв её за собой, но оставив щель, чтобы видеть. Она припала к этой щели, продолжая мысленно «подкармливать» тень, заставляя её двигаться, шевелиться, принимать более угрожающие очертания. Она видела, как второй стражник, молодой парень, замер в десяти метрах, уставившись на ползущую к нему стену черноты. Он выхватил короткий меч. – Стой! Кто там? – его голос дрожал. Он был напуган. Сильно напуган. Тень, достигнув его ног, поползла вверх по стене, отрезая ему путь вперёд. Она не нападала. Она просто была там. Необъяснимая, неестественная. – Духи… духи тьмы! – завопил стражник и, развернувшись, бросился бежать обратно, в сторону, откуда пришёл, громко крича: «Тревога! В секторе А! ТРЕВОГА!» Рейвен отпустила контроль. Тень мгновенно распалась, снова став просто игрой света от факела на камнях. Но было уже поздно. Тревога поднята. У неё было, возможно, две минуты, прежде чем сюда сбежится весь гарнизон. Она выскочила снова, наступила на карту, которую выронила впопыхах, схватила её. Потом её взгляд упал на лежащего без сознания Горна. И на его факел. Огонь… он привлекал внимание, но и освещал путь. А что, если… Она подняла факел. Тяжёлый, в железной оковке. Пламя затрепетало. И она, не раздумывая, швырнула его в открытую дверь своей камеры. Факел ударился о дальнюю стену, отскочил и упал на кучу её грязных тряпок – ту самую, что служила ей постелью. Сухая, пропитанная потом и грязью ткань вспыхнула мгновенно. Огонь с жадным треском побежал по ней, начал лизать деревянную раму нар (которых, впрочем, не было, но были какие-то балки). Через секунду в камере бушевало небольшое, но яростное пламя, которое быстро стало коптить низкий потолок, наполняя помещение едким дымом. Пожар. Отличное отвлечение. Хаос. Чем больше хаоса, тем больше шансов. Задыхаясь от дыма, уже повалившего в коридор, Рейвен метнулась в сторону, противоположную той, куда убежал стражник. К выходу на север, согласно карте. Она бежала босиком по холодному камню, сжимая в потной ладони кожаную карту, как единственную нить к спасению. Сзади уже неслись крики, звуки бегущих людей, звон оружия. Кто-то орал: «Пожар в камере! Тушить!» Другие кричали: «Где пленная?» Третьи: «Держите северный коридор!» Она свернула за угол, на секунду прижалась в нише, где когда-то, судя по всему, стояла статуя. Её сердце готово было выпрыгнуть из груди. Дым щипал глаза. Но в голове была ясность, которую она не чувствовала с момента похищения. Ярость сменилась холодной, хищной концентрацией. Она развернула карту, пробежалась взглядом. Да, впереди должен быть поворот налево, к «раздевалке». Оттуда – на поверхность. И тут она вспомнила о второй части плана. О воронах. Как только она окажется на улице, ей нужно будет найти укрытие и попытаться связаться с ними. Но для этого нужно пережить следующие пять минут. Шаги. Много шагов. С обеих сторон. Её загоняли в угол. Рейвен огляделась. Кроме ниши, укрытия не было. Тогда она посмотрела вверх. Коридор был перекрыт массивными каменными балками, между которими были промежутки, заполненные более тёмным, закопчённым камнем. И там, в этих щелях под самым потолком, царила глубокая тень. Не раздумывая, она вновь обратилась к своей силе. Не для атаки. Для сокрытия. Она представила, как тени под потолком сгущаются, становятся непроницаемыми. А потом… потом она пожелала, чтобы они обратили свой «взгляд» от неё. Чтобы любой, кто посмотрит в эту нишу, скользнул взглядом мимо, не задержался, не заметил девичью фигурку, прижавшуюся к стене. Это было труднее, чем гасить свет или двигать тень. Это было тонкое, почти эфемерное воздействие на восприятие. Она чувствовала, как силы стремительно уходят, как голова становится лёгкой и пустой. Но она держалась. Отряд стражников, человек пять, промчался мимо её ниши, даже не повернув голов. Они бежали к месту пожара, крича что-то про запасные выходы и блокировку секторов. Они не увидели её. Когда звуки их шагов затихли, Рейвен чуть не рухнула от истощения. Её колени подкосились. Но останавливаться было нельзя. Она выпрямилась, сунула карту за пояс, сделала глубокий вдох (и чуть не закашлялась от дыма, уже расползавшегося по коридору) и побежала дальше, к обещанному повороту. Поворот был там, где и указано на карте. За ним – ещё один короткий коридор и дверь, помеченная знаком, который она с трудом распознала как «раздевалка». Дверь была не заперта. Она ворвалась внутрь. Комната была пуста. С одной стороны висели ряды одинаковых серых плащей и курток стражников, с другой – стояли грубые деревянные скамьи. И главное – здесь было окно. Небольшое, забранное решёткой, но через него лился настоящий, холодный, предвечерний свет. Она подбежала к нему, вцепилась в решётку. За окном был внутренний двор тюрьмы. Заснеженный, утоптанный. Видны были стены, вышки с часовыми, ворота. И небо. Серое, низкое, но не каменное. Свободное. И на карнизе другой постройки, прямо напротив окна, сидел ворон. Один-единственный. Чёрный, блестящий, с острым, внимательным клювом. Он сидел неподвижно, будто ждал. Рейвен замерла. Она смотрела на птицу, и в её измученной душе вспыхнула слабая, но такая важная искра связи. Она протянула к нему своё сознание, ту самую часть, что всегда говорила с воронами. Тихий, внутренний зов: Помоги. Покажи путь. Ворон повернул голову. Его блестящий глаз-бусинка уставился прямо на неё. И тогда в её сознании, поверх усталости и страха, проступил чёткий, ясный образ, не её собственный. Вид сверху. Как будто она летела над тюрьмой. Она видела весь комплекс: горящее здание с одной стороны (её бывшая камера), суетящихся людей, патрули, бегущие к пожар. Видела главные ворота – там было много людей. И видела восточную стену, ту самую, с «запасным выходом». Там действительно была небольшая калитка, и возле неё стоял всего один часовой, который, судя по позе, смотрел не наружу, а внутрь двора, на суматоху. А ещё, за стеной, начинался лес. Низкий, чахлый, горный, но лес. И в том лесу, на опушке, примерно в полукилометре от стены, её взгляд (взгляд ворона?) зафиксировал движение. Несколько человекских фигур, хорошо замаскированных, лежали в снегу, наблюдая. Свои. Должны быть свои. Информация хлынула потоком, переполняя её. Она едва успела всё осмыслить. Восточная стена. Один часовой. Лес. Свои на опушке. Связь оборвалась так же резко, как и началась. Ворон на карнизе взмахнул крыльями и взлетел, растворившись в сером небе. У неё был путь. Теперь нужно было по нему пройти. Она оторвалась от окна, её глаза заметались по комнате. Её собственная одежда была грязной и сразу выдала бы беглянку. Но здесь висела форма стражников. Грубая, пахнущая потом, но серая и не привлекающая внимания. Не раздумывая, она скинула свою грязную рубашку и натянула одну из курток. Она была ей велика, болталась, как мешок, но это было неважно. Она закатала рукава, подпоясалась ремнём, на котором висели пустые ножны. На голову натянула простой серый капюшон от плаща. В полумраке двора, в суматохе, её могли принять за юнца-стражника или за посыльного. План был готов. Оставалось его исполнить. С картой в голове и в руке, с тенью, ставшей союзницей, и с яростью Каина в сердце, Рейвен Найтшейд потянула ручку двери, ведущей во двор, и шагнула из каменного мешка в холодный, пахнущий свободой и опасностью воздух.