Глава I. Сын, оставшийся без матери

17 октября по юлианскому календарю или же 28 октября по григорианскому, который тогда, впрочем, не использовался в России, 1740 года умирала в своём Зимнем дворце в Санкт-Петербурге императрица Анна Иоанновна. Ей тогда было 47 лет, не так уж много, но, по-видимому, ничто уже не могло предотвратить её смерти от страшной и вызвавшей едва ли хотя бы вполовину хорошо описуемые боли в груде мочекаменной болезни. 16 октября императрица слегла в страшном и физически, и душевно припадке, тогда как 5 октября случилось первая тревожная потеря сознания. В результате менее 2-х недель хватило, чтобы Анна Иоанновна ослабла так, что не помогла больше ходить, к тому же она страшно не высыпалась, поскольку каждую ночь без конца и резко ворочалась, и так уже неделю, кажется. Ранее здорово-бежеватая её кожа обрела болезненно-желтоватый цвет, полноватые ранее черты лица стали утончаться, совсем недавно ещё полностью чёрные волосы в некотором количестве поседели от бесчисленных душевных волнений и физических мук, глаза же, голубые, зачастую решительные, жёсткие, теперь были усталые, печальные, нередко слезящиеся, а порой и красные, распухшие. Цесаревич Иван Фёдорович, молодой, 29-летний, черноволосый, как мать, но точно более худой, чем она, и более высокого роста мужчина, стоял сейчас перед всё так же лежавшей в кровати матери, которая уже дошла до жуткого кашля кровью. Иван Фёдорович совершенно не предполагал, что с любимой его матерью и его государыней Анной Иоанновной случится нечто подобное, и что она, весьма бодрая ещё в сентябре, сейчас угаснет, и так стремительно. Иван Фёдорович прекрасно знал, что матушка ведёт не самый здоровый образ жизни, и всё же ничто ещё совсем недавно совершенно не указывало на то, что матушка так разболеется, ещё и будет неподдельно паниковать, даже вызывать к себе Бирона и Остермана с тем, чтобы составили, как надо, официальное письменное её завещание. Иван Фёдорович на всё это совершенно не рассчитывал и, не всегда согласный с тем, что делала матушка, не всегда её понимавший, но все равно принимавший её такой, какая она есть, и безусловно любивший, ни в коем случае не желал ей смерти. В душе Иван Фёдорович даже паниковал, паниковал от того, что матушка, по-видимому, умрёт сегодня, 17 октября, тогда как огромнейшее на всём свете государство в лице Российской империи станет его империей. Иван Фёдорович не был безответственным или посредственным, нет - просто он был немало отягощён и делами цесаревича, наследника российского престола. Шефство над Семёновским лейб-гвардии полком, директорство над Корпусом кадетов шляхетских детей, членство в Кабинете министров в ранге кабинет-министра, выполнение всяких дел Военной коллегии… Дел было невероятно много, их было даже не счесть, как и всяких бумаг, отчётов, рапортов, необходимости много кому много что много о чём докладывать, а ещё были семёновские гвардейцы, которым ни в коем случае нельзя было давать расслабляться и тунеядствовать… Матушке явно было ещё тяжелее как императрице. Может, она потому и всякие увеселительные изощрённости так любила, что не знала, как ещё отдохнуть от просто бесчисленных обязанностей, бумаг… Ивана Фёдоровича готовили к правлению, уж 10 лет, как готовили, с того самого дня, когда матушка стала править Россией, избавившись от каких-то наглецов, навязывавших ей какие-то там кондиции… Но к такому исходу Иван Фёдорович готов не был. Матушке не было и 50 лет, она должна была жить дальше всем на радость, править дальше, ведь ещё в сентябре она была вполне бодра, деятельна, да и здорова, кажется… А теперь матушка умирала, негромко, даже тихо, слабо говоря сыну: - Какой ты уже большой, взрослый… Помню, как на руках тебя держала… В свои 29 лет Иван Фёдорович представлял из себя черноволосого, с тонкой, но длинной косичкой сзади, которая была повязана одним чёрным бантиком вверху и ещё одним чёрным бантиком внизу. Общий внешний вид у Ивана Фёдоровича был не сказать, чтобы красивый - чёрные брови были как будто всегда или хмурые, или холодно-равнодушные, как и тёмные, словно туннели, как будто презиравшие всех окружающих глаза, цвет лица был едва бежеватый, как будто даже нездорово-сероватый, само лицо было довольно вытянутое и утончённое, нос же был крючковатый, рот - заметно ниже него, подбородок же, который был ниже рта, как-то резко заканчивался, уши, в свою очередь, были вытянутые, но как будто узкие и кривые. Редко кто видел глаза Ивана Фёдоровича, эти или жёсткие, или холодно-равнодушные глаза, печальными, заплаканными. Сейчас, при виде пребывающей в агонии и совсем обессиленной матушки глаза Ивана Фёдоровича были именно печальные, заплаканные, а сам Иван Фёдорович даже позволил себе такую слабость в поведении, какую практически никогда себе не позволял, считая, что он просто не смеет, ведь он цесаревич. - Не так я хотела тебе престол и корону передать… - сказала Анна Иоанновна, которая уже с трудом даже держала глаза открытыми. - Не так рано. - Ты… - не выдержал Иван Фёдорович. - Ты не умираешь! Не умираешь! Мы тебя выходим, вылечим… - Нет смысла, Иванька… Всё, отмучалась я своё, отжила, и Богу угодно было… - Нет, он не заберёт тебя! Никто тебя у меня не заберёт! - Чему быть, того не миновать, Иванька, а я… Я могу только сожалеть, что не прожила дольше и… так мало для тебя сделала. - Не говори так, это… Это всё неправда! - Боюсь, это как раз правда, Иванька, сущая правда… Быть тебе императором, императором российским. - Не покидай меня, умоляю! Не надо, умоляю тебя!! - От того, что кричишь, лучше мне никак не станет. От одного мне легче будет - от того, что ты править будешь уверенно, твёрдо, не давая никому, ни фаворитам Петра I, ни всяким старым боярам указывать тебе… - Не должно так быть, не должно всё так кончиться! - Так всё и кончится, Иванька - не миновать мне смерти, эти проклятые камни… Об одном прошу - правь твёрдо, но с умом, так, чтобы престол удержать, как и государство российское. Они (сказав это, Анна Иоанновна еле указала левой своей рукой на стоявших слева четырёх чиновников из числа служилых немцев) помогут тебе, чем сумеют, а лучше, чем они, никого нет, так что опирайся на них, Иванька. Не будь и совсем мягок, и совсем жесток, пусть у тебя будет и величие Петра I, твоего славного двоюродного деда, и вместе с тем верность семье, любовь к родным и порядочность, какие были у моего отца, твоего деда, покойного царя Ивана Алексеевича. Но не будь так же простодушен, как он - с простодушием тебе смерть. Не пьянствуй - плохо это кончится, отец твой, герцог Фридрих Вильгельм Курляндский, потому и помер, что слишком много… Береги… Анне Иоанновне было всё тяжелее громко и связно говорить, и всё же она делала над собой усилия и продолжала, говоря: - Береги всех, кто от царя Ивана Алексеевича пошёл, всю эту ветвь рода нашего Романовых. Пусть лучше эта ветвь у власти будет, чем эта Ели… (недоговорив, Анна Иоанновна резко раскашлялась, причём кровью, и продолжался этот жуткий процесс минуту или больше, пока один из немцев не поднёс ей спешно кубок воды) Только выпив воды и помолчав где-то минуту с задумчивым выражением лица, Анна Иоанновна смогла продолжить. - Елизавета Петровна… - проговорила она, печально всматриваясь в глаза своего единственного и потому неизменно любимого сына. - Берегись её, будь всегда настороже, бдительность не теряй ни на минуту. Она всё отдаст, лишь бы сесть царицей в Москве, пусть даже и отдав Петербург, Ингрию да Балтику шведам, с которыми французы в сговоре… Шведы, французы… Они только и ждут, чтобы в Петербурге потеряли бдительность, и чтобы можно было сделать Балтийское море шведским внутренним озером, так же, как раньше. Не дай ей, им… Последнее Анна Иоанновна проговорила, едва слышно. - Матушка! - закричал Иван Фёдорович. - Матушка! - Не дай им, - сказала Анна Иоанновна совсем хрипло, - останови… И посмотри на свою матушку в последний… раз. Из последних сил Анна Иоанновна кое-как привстала и зацепилась за стоявшего левее неё Ивана Фёдоровича, точнее, за и не слишком торжественный его, но и не простого рядового гвардейца тёмно-зелёный мундир, использовавшийся как раз семёновцами. Иван Фёдорович, в свою очередь, взялся худыми своими руками за трясшиеся руки матушки и слёзно кричал: - Нет, прошу, не надо! На кого ж ты… На кого ж ты меня оставляешь?! Далее был плач, громкий, неконтролируемый, продолжительный. В один момент Иван Фёдорович, перестав держать тело уже закрывшей глаза и умершей матушки, резко опустился на колени и, закрыв лицо одеялом, стал буквально рыдать. В дальнейшем Иван Фёдорович не помнил, сколько это длилось, помнил только, что один из четырёх немцев, а именно Бирон, подошёл к нему сзади и со свойственным немцам акцентом сказал: - Госуда’ыня скончалас. Иван Фёдорович в свете небывалой, бесспорно худшей за всю его жизнь потери мог вспылить и в ярости прогнать Бирона, но он не стал этого делать, он даже и вспылил - наоборот как-то невероятно быстро, резко успокоился, успокоился и вновь принял тот облик, к которому всегда был склонен, а именно к спокойному, но холодному и презрительному ко всякой нерадивости, непорядочности, безответственности, излишней мягкости какой-то, излишней льстивости… Этот Бирон и прочие немцы не должны были видеть его вот таким - кричащим, плачущим, устраивающим истерику, хотя и небеспочвенную... Они больше не увидят его таким. Никогда. Они не увидят его слёз. Никогда. И Иван Фёдорович не только резко успокоился, но и встал, после чего выпрямился во весь рост, будучи чуть выше Бирона, но уступая ему в полноте.