Глава II. Первое появление нового императора

В первую очередь Иван Фёдорович посмотрел на Бирона, который к нему подошёл ближе всех. В том, что это был именно Бирон, 49-летний немец из Курляндии, близкий друг и фаворит матушки, ставший в 1737 году при её поддержке герцогом курляндским, можно было не сомневаться в силу его весьма полной фигуры, длинного, до плеч серого парика, головы с двойным подбородком, розоватой кожи, заметных бровей, небольших тёмных глаз, орлиного носа, ниже которого были заметно-яркие губы и немалая, хотя и тщательно выбритая бледно-серая щетина. И голос был, конечно, именно Бирона - это он так громко и твёрдо картавил. Он, Бирон или, если полностью, Эрнст Иоганн Бирон, имел репутацию первого, самого влиятельного немца России при том, что не был президентом какой-либо видной коллегии или же видным генералом русской армии, нет - он был только видным придворным, обер-камергером Анны Иоанновны, ну ещё графом Священной Римской империи и герцогом курляндским. Сильное же влияние он приобрёл только за счёт очень тёплых отношений с Анной Иоанновной, ну и за счёт властолюбия и политической сообразительности. Недруги говорили о нём как о высокомерном чужаке и ненавистнике русских, считали, что на положение дел в России ему плевать, и что действительно печётся он только о Курляндии. Сам же Бирон, по крайней мере, по собственным заявлениям, старался не злить видных чиновников из числа русских и даже искал среди них политических союзников, с которыми мог бы быть уверен в прочности своего положения. При желании Бирон вполне мог помочь деньгами или же с получением почётной какой-то должности, русским владел сносно, тогда как с императрицей и цесаревичем всегда был вежлив и добродушен. Так вот, Иван Фёдорович посмотрел на Бирона, уже успокоившись, но будучи с заплаканными ещё глазами и лицом. - Платок, пожалуйста, - проговорил Иван Фёдорович спокойно, но со столь частой в случае с ним холодностью. Бирон вмиг дал Ивану Фёдоровичу белый платок. Им Иван Фёдорович быстро вытер слёзы, после чего убрал в ближайший карман. - Мы ско’бим фместе с вами, госуда’ Иван Фёдо’витш, - вновь заговорил Бирон, - нет никого, кто ско’бел бы больше, тшем мы. Услышав это, Иван Фёдорович посмотрел сперва на Бирона, а затем ещё на троих немцев, это были, конечно, Миних, Левёнвольде и Остерман. Вчетвером все эти немцы были самыми влиятельными людьми при Анне Иоанновне и контролировали русскую политику, и внутреннюю, и внешнюю. Их объединяли немецкое происхождение, заявления о необходимости строго придерживаться дружбы с Австрией, Веной, и сильная картавость, хотя между собой эти четверо были не очень сплочены, да что там - Бирон и Миних не особо скрывали взаимную неприязнь. Впрочем, всякие недруги ненавидели их так, будто бы они были прямо-таки шайкой инородцев-негодяев, которые, дескать, невесть что с Россией вытворяют. Как бы то ни было, Бирон был фаворитом Анны Иоанновны, Миних - если не главным военным, то точно одним из главных, Левёнвольде - почти что главным придворным, а Остерман - главным дипломатом (во всяком случае, в Вене главой всей русской дипломатии считали именно Остермана). Помимо этих четвертых немцев в спальне Анны Иоанновны 17 октября 1740-го был ещё немец-медик, но ему в один момент велели выйти. Как бы то ни было, теперь эти картавые чиновники матушки были уже картавыми чиновниками Ивана Фёдоровича. Вышло так, что именно эти четверо картавых присягнули бы сейчас первыми Ивану Фёдоровичу и заверили бы его в последовательной верной службе. В любом случае, первым из 4-х немцев и 1 полунемца (русским Иван был только со стороны матери, отец же его был немец, бывший герцог курляндский из рода Кетлеров) заговорил Иван Фёдорович, спокойно-холодно проговорив: - Перво-наперво мне нужны заверения с вашей стороны, что вы будете хотя бы вполовину верны мне так же, как были верны матушке. Миних первый склонился, сказав на таком хорошем русском, на какой только был способен: - Тшизни за госуда’ыню Анну Иоаннофну не шалел, и за фас тшизни не пошалею. Остальные трое последовали примеру Миниха и тоже склонились, а затем встали и выпрямились во весь рост. - Ну-с, Миних, - заговорил всё так же спокойно-холодно Иван Фёдорович, - вы и первым встретили меня 10 лет назад в Петербурге, когда я с ревизией являлся, вы и первым присягнули мне. С невероятной быстротой повернулся Иван Фёдорович к Бирону, который всё так же стоял особняком от Миниха, Левёнвольде и Остермана. - Бирон, - обратился к полному герцогу и знатоку лошадей Иван Фёдорович, - вы всегда были очень близки к матушке, она всегда очень вас уважала и даже обеспечила вам титул герцога курляндского. Вы, кто бы что о вас ни говорил, не устраивали никаких выходок и крайностей, так было при матушке и, как мне хочется верить, будет и при мне. Будьте верны мне, как были верны матушке, и можете быть уверены в сохранении за вами титула герцога курляндского, тем более, что для меня очень важно правление в Курляндии толкового и, что важнее, надёжного человека, с которым я мог бы не тревожиться о положении дел в родном, можно сказать, герцогстве. - Безусловно, - ответил Бирон, - спасибо, госуда’ Иван Фёдо’витш. Бирон склонился было, но был остановлен Иваном Фёдоровичем, сказавшим: - Встаньте. Бирон резко встал и так же резко выпрямился. - Вы ещё и потому нужны мне, что требуетесь в союзниках как герцог курляндский на случай войны с Польшей и ведения боевых действий в первую очередь в литовских землях, - сказал Иван Фёдорович, холодно всматриваясь своими тёмными глазами в тёмные глаза Бирона. - Готоф виполнит любой фаш п’иказ, - ответил Бирон. - Тогда правьте Курляндией, как вам виднее, но с неизменным соблюдением верности и обязательств перед Россией, как и с готовностью использовать курляндские войска для боевых действий на ближайших к Курляндии литовских территорий, а именно на территории Жмудского староства, которое, если будете делать всё, как велю, достанется Курляндии или частично, или даже полностью. Теперь вы, Миних. Услышав свою фамилию, Миних или, если полностью, Христофор Антонович Миних, как его звали русские, или же Бурхард Кристоф Миних, как его звали урождённо, достаточно высокий и стройный бледноватый 57-летний мужчина в небольшом, по уши парике и небольшими, но всегда уверенными карими глазами, вышел чуть вперёд и, немного топнув по-военному правой ногой, резко посмотрел сперва на неё, а затем посмотрел уже на подошедшего к нему Ивана Фёдоровича. Миних был прожжённый полководец, начинавший со скромного иностранного наёмника, вербовавшегося к тем, кто лучше платил, а сейчас, по состоянию на 1740 год, уже почти 20 лет служил Российской империи и имел за собой славу и толкового военного инженера, и толкового управляющего, что военного, что гражданского, и, конечно, толкового боевого командира, которому Россия была во многом обязана успешным ведением боевых действий в Польше, когда это понадобилось, и против турок с крымскими татарами, причём с ними война кончилась совсем недавно, год назад. Миних наголову разбил неугодные Петербургу политические группировки и силы Польши и ещё доказал, что турецкая армия не такая уж непобедимая, тогда как крымских татар вполне можно и побить, и разорить через разгром их столицы, Бахчисарая. В ведомости Миниха были практически все военные дела России, ведь он являлся президентом Военной коллегии, главным директором Корпуса кадетов шляхетских детей, ещё подполковником Преображенского лейб-гвардии полка, был при рангах генерал-фельдцхмейстера (то есть, снабженца) и генерал-фельдмаршала непосредственно армии… Все ранги и почести - титул графа, награды, осыпанную бриллиантами золотую шпагу, всё это Миних получил вполне заслуженно и на основании собственных заслуг. И вот к нему сейчас спокойно-холодно обратился Иван Фёдорович, сказав: - Пока малолеток Пётр II пьянствовал и придавался непотребствам в Москве, вы один действительно заботились о должном состоянии Петербурга и всех его крепостей, каналов и прочего. Вы пресекли запустение Петербурга и возбуждение шведов при понимании того, что с Петром II и переездом его в Москву Петербург забыт, как и всё то, что было присоединено к России из шведских некогда территорий. При несмышлёном пьянице на российском престоле вы много сделали для того, чтобы Петербург не был забыт и брошен, тогда как при матушке вы громили людей Станислава Лещинского в Польше, турок, крымских татар… Вам были возданы высокие почести, и вы их более, чем заслужили, но ранг кабинет-министра по всем военным делам вам почему-то не вверили, я же намерен вверить - Кабинету нужен такой человек, который командует армией и начальствует над оной действительно должным образом, толково, с умом и без всякой нерадивости. Вы будете кабинет-министром, Миних, и все военные дела и доклады по оным будут ваши. Когда же мы разберёмся с Елизаветой Петровной и очистим Преображенский полк от всякой мятежной пьяни, которая на Елизавету молится, как на икону, и когда станет ясно, что и над всей армией, и над всей гвардией нужен твёрдый, отличный и заодно надёжный генералиссимус для пресечения новых бунтов и измен, ранг генералиссимуса получите вы. С моей стороны было бы странно не возвести вас в этот ранг. - Спасибо, госуда’, - живо откликнулся Миних и начал было склоняться, но был резко остановлен Иваном Фёдоровичем, сказавшим: - Извольте постоять и дослушать. Миних тотчас же встал и выпрямился. - Никому пока об этом не рассказывать за этой дверью, - приказал Иван Фёдорович, - нам надо быть осторожными, потому как Елизавета и без повода ненавидит вас, немцев, и меня, полунемца, а уж если и повод будет… Она точно начнёт подбивать против нас свою пьянь из числа преображенцев - дескать, император-полунемец наводняет Кабинет министров немцами и всю армию вверяет немцам… Мне это ни к чему, вы меня поняли? - Да, госуда’, - заявил Миних. - Прекрасно. Вы безусловно остаётесь президентом Военной коллегии и главным-директором над кадетским корпусом, лучше вас нет… Левёнвольде. Теперь Иван Фёдорович говорил с 47-летним Левёнвольде или, как его полностью звали, Рейнхольдом Густавом Левёнвольде, это был очень влиятельный придворный в ранге обер-гофмаршала и ещё с высоким титулом графа. Левёнвольде был похож на Ивана Фёдоровича, только всегда носил длиннющий серый парик, имел не крючковатый нос, а длинный, тогда как под глазами имелись неприятные по виду сероватые морщины. - Вы весьма толковы в музыке и обеспечили императорский двор хорошими иностранными музыкантами, - сказал Иван Фёдорович, смотря на Левёнвольде, - однако вы безрассудный картёжник и каждый раз проигрываете всё до копейки. Матушка позволяла вам покрывать ваши долги по картам за счёт российской казны, и вы, по-видимому, к этому привыкли, но теперь с этим кончено - если вам опять придётся покрывать карточные долги, я не дам вам ни копейки из российской казны, потому как этим деньгам должно быть лучшее применение. Теперь извольте покрывать ваши долги непосредственно вашими деньгами, а ещё лучше будет вам вообще прекратить это ваше глупое увлечение и больше заниматься делами обер-гофмаршала. - Бут сделано, - постарался сказать Левёнвольде поувереннее. - Остерман. Остерман, известный среди русских как Андрей Иванович Остерман, а при рождении как Генрих Иоганн Фридрих Остерман, был 54-летний президент Коллегии иностранных дел с очень высоким рангом вице-канцлера, титулом графа и ещё местом в Кабинете министров. Вся русская внешняя политика была в его руках, а главным его успехом было заключение русско-австрийского военного союза, в первую очередь против турок. Внешне Остерман представлял из себя высокого и стройного, несколько желтоватого как будто мужчину с тёмно-серым париком чуть ли не по грудь, тонкими чёрными бровями и голубыми глазами, один из которых был словно несколько больше другого. - Вы остаётесь президентом Коллегии иностранных дел, - сказал Иван Фёдорович Остерману, - вы толковый дипломат и нужны мне, тем более, что лучше вас нет. В Вене должны понять, что со смертью матушки и моим воцарением ничего не переменится, что я намерен держаться союза с Австрией. Обеспечьте это. Когда положение моё будет прочнее, нежели сейчас, когда я перестану опасаться переворота, и когда буду при императрице и наследнике, вы получите ранг канцлера. - Спасибо, госуда’, - сказал Остерман и склонился, но Иван Фёдорович к тому моменту смотрел уже не на него, а на как-то скучковавшихся Бирона, Миниха и Левёнвольде. - При мне вы все сохраните прежнее влияние и даже обретёте большее, но это всё только при условии, что вы хоть чуток умнее того стада недоумков, которое обычно поступает в кадетский корпус и с которым я вынужден был много лет иметь дело, - обратился Иван Фёдорович уже ко всем присутствовавшим в спальне немцам. Бирон с Минихом удивились так, что недоуменно переглянулись друг на друга. - Я это к тому, что и вы все, и мы все должны быть за одно для удержания власти, - холодно пояснил Иван Фёдорович, - за Елизаветой стоят шведы и французы, и, я так думаю, мы все уже приговорены ими к смерти, а потому надо держаться вместе, чтобы по одиночке не извели. Вам ясно? - Да, фполне, - заявил Остерман. - Чтобы так и было. Теперь надо перекреститься об упокоении души матушки. Я по-православному перекрещусь, а вы по-лютерански. Подойдя впятером к кровати умершей Анны Иоанновны, перекрестились. - Упокой, Господь, её душу, - сказал Иван Фёдорович. После минуты молчания Иван Фёдорович уверенно, всё так же спокойно-холодно сказал: - Пошли, надо выйти в люди. Иван Фёдорович вышел первым, лично приоткрыв двери в спальню. За ним вышли Бирон, Миних, Левёнвольде и Остерман. Впереди был длинный коридор с несколькими дверями, которые были специально приоткрыты, чтобы было видно бесчисленных военных, гражданских чиновников и придворных, и ещё придворных дам, которые все выстроились слева и справа в ряд в ожидании вестей о состоянии императрицы и наверняка ещё и в ожидании Ивана Фёдоровича, который наверняка бы стал императором. Слева стоял один человек, которого Иван Фёдорович вмиг признал по голосу, а повернувшись к нему, и по виду. Это был Николай Алексеевич Ильин, один из первых выпускников кадетского корпуса, причём неглупый, дружественный и услужливый к Ивану Фёдоровичу 25-летний денщик, адъютант и кабинетный секретарь в одном лице. Николая Алексеевича Иван Фёдорович как-то приметил из первых кадетов корпуса, которые туда были приняты в 1732-м и выпущены в 1734-м прапорщиками. Николай Алексеевич как-то выделялся и умом, и постоянной бодростью, и умением в какие-то моменты шутить так, чтобы было смешно, и прямо-таки немецкой педантичностью в письменных делах, так что они с Иваном Фёдоровичем стали если не друзьями, то приятелями. С подачи Ивана Фёдоровича его приятель был определён именно в Семёновский полк, тогда как по состоянию на 1740 год он был уже гвардии штабс-капитаном с немалым опытом участия в боевых действиях против турок. Правда, по окончании русско-турецкой войны Николай Алексеевич большей частью времени возился со всякими бумагами и документами, помогая Ивану Фёдоровичу и частенько бывая в непосредственном его жилище. Словом, дело хорошее, но не вполне военное, больше бюрократическое. В свои 25 Николай Алексеевич был с чёрными, по уши волосами, да такой высокий и здоровенный, что ему было самое место в гренадерах, каком-то таком полку, да только он неизменно оставался в Семёновском и даже как-то привязался к нему, как к чему-то родному. В любом случае, сейчас Николай Алексеевич, всегда неподдельно преданный Ивану Фёдоровичу, подошёл к нему и уверенно так, бодро и слышно, выпрямившись во весь рост, сказал: - Иван Фёдорович, Ваше Высочество… - Теперь уже Величество, - сухо сказал Иван Фёдорович. - Где архиепископ? - Уже идёт, Иван Фёдорович, как раз навстречу вам, - ответил Николай Алексеевич. Архиепископ действительно шёл. Это был архиепископ новгородский и великолуцкий Амвросий, желтоватый какой-то и чернобородый худой поп вряд ли более 50 лет. Иван Фёдорович и Николай Алексеевич немного прошлись в его сторону, пока не пересеклись и не остановились при всеобщем молчании. Сзади Амвросия был рядовой, совсем простовато одетый поп и ещё какой-то мальчик с довольно длинными волосами и в красном. Впрочем, Иван Фёдорович не придал этому особое значение, ведь Амвросий с большущим медным крестом в правой руке заговорил: - Во имя отца, и сына, и Святаго Духа благочестивейшего, самодержавнейшего великого государя нашего императора Ивана Феодоровича спаси, Господи, помилуй! Амвросий говорил не просто громогласно, но и немного резко и как-то по-военному, хотя Ивану Фёдоровичу такой голос нравился - получше какого-нибудь старого, вялого, похожего на овечье блеянья. - Силою твоею да возвеселится царь и о спасении твоём возрадуется, - продолжал Амвросий, - дай ему благословение вовеки веков! Аминь! После этого Амвросий стал суетливо двигать крестом в разные стороны, а потом поднёс к губам Ивану Фёдоровича. Иван Фёдорович, придерживаясь православных традиций, по-быстрому поцеловал крест, после чего холодно кивнул Амвросию и отошёл от него, чтобы найти среди собравшихся и временно склонившихся одного иностранца. Этот иностранец был не немец, а ирландец, из петровских ещё военных и выдвиженцев, завербовавшихся на русскую службу лет 40 назад, и особенно себя проявивший в годы польской и турецкой военных кампаний, благодаря чему удостоен был ранга генерал-фельдмаршала, тогда как с февраля 1740-го являлся ещё и генерал-губернатором лифляндским и рижским. Пирс Эдмонд или, как его склонны были именовать русские, Пётр Петрович Ласси впечатлял Ивана Фёдоровича победоносностью и при этом невероятной бережливостью по отношению к солдатам. В пользу Ласси в глазах Ивана Фёдоровича говорило и то, что он, в отличие от картавых немцев, чётко выговаривал букву «р» и вообще очень хорошо говорил по-русски. Ласси было за 60, что делало его весьма старым, но сил и бодрости ему было просто не занимать. Впечатлял и высокий, почти гренадерский его рост. Длинный, до плеч парик на голове Ласси был бледно-серый под стать морщинам под зелёными его глазами, брови были совсем тонкие, а нос - заметный и орлиный. Найти Ласси оказалось нетрудно, ведь внешность и фигура его были, как бы сказать… заметные. - Ласси, - обратился к нему Иван Фёдорович, остановившись около него, - когда нам нужно было посадить на польский престол этого саксонца Августа и унять буйства сторонников Станислава Лещинского, вы прекрасно со всем справлялись. Прекрасно со всем справлялись и во время войны с турками, успешно командовали взятием Азова… Теперь от вас требуется прежде всего работа генерал-губернатором лифляндским и рижским - шведы, кажется, разевают рты на эти территории и хотят их себе отвоевать. Будьте готовы и к боевым действиям, к тому, что поведёте войска… Теперь надо быть настороже постоянно. - Да, сэр, - ответил Ласси. - Вы много сделали, чтобы быть достойным высокого титула графа, но вас почему-то всё не возводили в это благородное звание. Я намерен всё-таки возвести вас. - Спасибо, сэр. - Иван Фёдорович - мы не в Англии ведь. - Как прикажете, Иван Фёдорович, и спасибо вам… Но Иван Фёдорович смотрел уже не на Ласси, а на остальных присутствующих, чуть ли не впиваясь в конкретных из них тёмными своими глазами. В один момент Иван Фёдорович холодно заговорил: - С кончиною матушки, упокой, Господь, её душу, кончается и засилье при императорском дворе всяких шутов, карликов и убогих - пусть катятся, откуда их всех понабрали. Это Иван Фёдорович буквально отчеканил, после чего, смотря то на одного человека, то на другого, сказал: - Указ Петра I о престолонаследии 1722 года, по которому престол российский может наследовать всякий угодный императору человек, принёс только смуты и беспорядки. Из-за него Россия могла лишиться петровского наследия, поэтому хватит жить по столь дурному указу. Я намерен принять новый указ о престолонаследии, по которому императору смогут наследовать только собственные его дети, сыновья и по старшинству, а дочери… Только если совсем уж не будет сыновей… Я лично составлю этот указ и отменю петровский буквально на днях. Иван Фёдорович говорил вроде бы негромко, но слышно. В присутствии человека со столь жёстким взглядом и столь холодного никто ни о чём даже шептаться не смел. - Внутренние наши таможенные пошлины и сборы меж губерниями… - продолжил Иван Фёдорович. - Это петля на шее нашего купца, нашего торговца. С ними у него не будет ни малейшего желания возить что-то из одной губернии в другую и продавать. Пора прекратить разорение своих купцов и отменить сборы, и я их отменю. Говоря о сборах, Иван Фёдорович медленно прохаживался и вышло так, что дошёл до Елизаветы Петровны. Он это понял, но не взглянул на Елизавету, а только холодно сказал: - Канцелярия тайных и розыскных дел остаётся и будет не менее беспощадна к врагам и изменникам, чем при матушке. Сказав это, Иван Фёдорович сразу же отошёл от Елизаветы и, одарив холодным взглядом группу молодых гражданских чиновников, проговорил: - Со следующего же, 1741 года вы все будете жить не по юлианскому, а по григорианскому календарю, какой используется уже во многих странах Европы. Заметив, что в париках стоят почти что все присутствующие, кроме него, Иван Фёдорович сказал: - И перестаньте уже носить эти дурацкие парики - я на днях же сделаю их ношение необязательным. Это Иван Фёдорович тоже холодно отчеканил, а всё потому что всегда просто терпеть не мог парики при том, что вовсе не был сторонником русской допетровской старины, нет - всё петровское, всё наследие Петра I Иван Фёдорович вполне уважал, а не выносил только парики. В любом случае, сказав о париках, Иван Фёдорович закончил, тогда как Николай Алексеевич это понял и, подойдя к нему, спросил: - Теперь где изволите быть, государь Иван Фёдорович? - Летний дворец Петра, - коротко сказал Иван Фёдорович и пошёл было впереди Николая Алексеевича, но резко остановился и, обращаясь к военным, гражданским чиновникам и прочим, сказал: - Да, и сообщить всем имеющимся в Петербурге иностранным послам, что я хотел бы их всех видеть завтра же к часу дня в тронном зале этого дворца с тем, чтобы немного и дипломатично поговорить. Верительные грамоты не нужны, только личное присутствие послов.