16

Летнее солнце Монако золотистым медом заливало небольшой балкон их апартаментов в Ла-Кондамин. Воздух, еще утренне-прохладный, пах жасмином с соседнего балкона и далеким морем. На стеклянном столике стояли две керамические чашки ручной работы — одна с аккуратной трещинкой по ручке, другая чуть более темного оттенка. В них дымился свежесваренный кофе из медной турки, способ, который Шарль перенял у своей матери и довел до ритуала. Шарль, в простых льняных штанах и футболке, вышел на балкон первым, как всегда. Он поставил поднос, поправил вазон с базиликом, который Агата упорно называла их «городским огородом», и прислушался к тишине субботнего утра. В будни Монако гудело как улей, но по выходным, особенно летом, оно позволяло себе роскошь ленивой дремоты до полудня. За его спиной скрипнула дверь. — Ты уже всё приготовил, — прозвучал сонный, но довольный голос. Агата, в длинной хлопковой рубашке Шарля, которая ей была велика, присела на плетеный диванчик, поджав под себя ноги. Ее волосы, еще влажные от душа, были собраны в небрежный пучок. — Сегодня не было круассанов у Жерара, пришлось купить у Пьера, — сказал Шарль, садясь рядом и указывая на тарелку с выпечкой. — Говорит, у него жена новую технику пробует. На свой страх и риск. — Герои, — улыбнулась Агата, отламывая кончик круассана и обмакивая его в кофе. — Ох, но пахнет хорошо. Так начинался каждый их субботний день. Ритуал, который родился два года назад из хаоса одного дождливого уик-энда.

***

Тогда это было не так идиллично. Шарль только переехал в эту квартиру, и она пустовала, отзываясь эхом на шаги. Коробки с книгами и небрежно расставленная мебель. Агата, с которой он тогда только начал встречаться, пришла помочь «очеловечить пространство», как она выразилась. И тут начался редкий для Монако летний ливень, который обрушился с такой яростью, что улицы за считанные минуты превратились в реки. Все планы рухнули. — Ну что ж, — философски сказала Агата, глядя на потоки воды за окном. — Значит, судьба. Они сварили кофе на скорую руку, в старой кастрюльке, потому что турку еще не нашли. Уселись на полу, прислонившись к дивану, который еще пах новой обивкой. На телевизоре, который Шарль включил просто для фона, шла какая-то невообразимая комедия про семью, которая унаследовала замок с привидениями, а привидениями оказались скучающие актеры из местного театра. Первую серию смотрели молча. Вторую уже с комментариями. К середине третьей Агата хохотала, прижав ладонь ко рту, а Шарль катал по полу пустую картонную коробку, изображая «призрака-тележки». Они досмотрели весь сезон за один день, ели пиццу, доставленную под дождевиком, и спорили, кто из персонажей глупее. Когда стемнело и дождь утих, в квартире уже не было ощущения пустоты. На следующую субботу Агата зашла, словно между делом, с пакетом от Жерара. — У него сегодня миндальные были просто божественны, не могла пройти мимо, — сказала девушка, как будто оправдываясь. Кофе сварили уже в найденной турке. И сериал, по какому-то негласному согласию, включили тот же. Так, неделя за неделей, случайность стала ожиданием, а ожидание традицией.

***

— Ну что, погнали наших придурков? — Шарль щурился, ловя на пульте отражение утреннего солнца. — Наши придурки уже как родные, — вздохнула Агата, устраиваясь поудобнее и накрываясь краем его футболки. — Я даже переживаю за них. На экране героиня, закутавшись в покрывало с принтом единорогов, кралась по темному коридору замка, натыкаясь на «призрака» в простыне, который громко чихал. Шарль фыркнул. — Я же говорил, что это Аллан из булочной. Смотри, у него даже тату на лодыжке такая же. — Не может быть! — Агата привстала, вглядываясь. — Боже, правда. Вот же ж... Шарль, да ты гений детективного жанра! Они смотрели, сплетаясь пальцами, ее голова на его плече. Кофе остывал, солнце медленно ползло по стене, нагревая плитку балкона. Шарль думал, что именно в этих тихих, глупых, ни к чему не обязывающих моментах и рождается то самое чувство «дома», которое нельзя купить ни за какие деньги, даже в Монако. После финальных титров и обязательного обсуждения «Ну почему она просто не позвонила в полицию?» они отправлялись на прогулку. Их парк был не самым знаменитым не тот, что с экзотическими садами, а небольшой скверик у подножия холма, затерянный среди жилых домов. Там были старые, кряжистые платаны, скамейки с выцветшей краской и фонтан с каменной лягушкой, изо рта которой тонкой струйкой сочилась вода. Дорогу они проделывали неспешно, выбирая тенистую сторону улицы. Сегодня, приблизившись к скверу, они услышали музыку. Не запись из колонок, а живую, неуверенную, но трогательно-настоящую. На их любимой скамейке у фонтана сидел пожилой мужчина с аккордеоном. Он играл «La Vie en rose», и пальцы его иногда сбивались, но мелодия была узнаваема и прекрасна в своем несовершенстве. Шарль остановился, слушая. Агата стояла рядом, и он видел, как уголки ее губ дрогнули в улыбке. Музыкант закончил, кивнул им, словно благодарным зрителям, и закурил, глядя куда-то вдаль. И тут Шарль, движимый внезапным порывом, повернулся к Агате. — Потанцуем? Она посмотрела на него с таким удивлением, будто он предложил полететь на Луну. — Шарль, тут же... люди. Он огляделся. На дальней скамейке дремал старик с газетой, по дорожке бежала девушка с наушниками. — Никто не смотрит. Кроме лягушки, — он кивнул на фонтан. — И она одобряет. Он протянул руку. Не жест кавалера из старого кино, а просто свою ладонь, открытую, с мозолями от руля и весла. Агата колебалась секунду, потом, качнув головой с выражением «мы оба сошли с ума», положила свою руку в его. И они закружились. Просто медленно раскачиваясь на месте под воображаемое продолжение мелодии. Аккордеонист, заметив их, улыбнулся в усы и взял несколько тихих аккордов, аккомпанируя их немой сцене. Шарль чувствовал, как Агата сначала напряжена, а потом постепенно расслабляется, ее тело становится мягче, щека прижимается к его груди. Она тихо засмеялась, и смех ее вибрировал у него под ребрами. — Мы идиоты, — прошептала она. — Зато счастливые, — ответил он, чувствуя, как что-то внутри него расправляется, словно парус на слабом ветру. Это было маленькое, ничем не примечательное чудо. Но оно изменило оттенок всего дня. Изменение вошло в их ритуал тихо, как этот наигрыш аккордеона, и стало его частью. Вернувшись домой, они принялись за следующую часть — настольные игры. Шарль с таинственным видом достал новую коробку. — «Тропики Забвения». Правила на сорок страниц, — торжественно объявил он. — Сорок? Шарль, у нас всего шесть часов до вечера! — Упрощу, — махнул он рукой, уже раскладывая яркое поле с джунглями и реками. Игра была сложной, с кучей карточек, ресурсов и этих самых обезьянок-фигурок. Агата, к удивлению Шарля, схватывала правила на лету и быстро выстроила выигрышную стратегию. Через два часа он был разгромлен. — Ну вот, опять, — он с комичным отчаянием уронил голову на стол, рядом с фигуркой побежденного исследователя. — Я же говорила. Мой аналитический ум против твоего... авантюризма, — она потыкала его в щеку пальцем. — По традиции, проигравший готовит ужин, — напомнил он, поднимая голову. Агата задумалась, подперев подбородок. Ее взгляд упал на игровое поле, на их фигурки, стоящие рядом даже в виртуальных джунглях. — Давай изменим традицию, — предложила девушка. — Проигравший готовит. Но победитель... помогает. И выбирает музыку. Шарль поднял бровь. — Это революция. Нарушение всех устоев настольного сообщества. — Наши устои, наши правила, — парировала она, подмигивая. — Ты же сам сегодня доказал, что перемены — это хорошо. Так они оказались на кухне. Шарль, исполняя обязанности проигравшего, резал овощи под неторопливый джаз, который поставила Агата. Она же, стоя у плиты, учила его своему секретному томатному соусу. — Секрет не в базилике, — говорила она, помешивая. — А в том, чтобы бросить щепотку сахара в самом начале. И не бояться. — Как я в детстве, — усмехнулся Шарль. — Только я не боялся, а перепутал банки. Получилась сладкая паста «Карбонара». Мама сказала, что это был мой первый и последний кулинарный перформанс. Агата рассмеялась, и смех ее заполнил кухню, смешался с ароматом чеснока и вина. Они болтали, подшучивали друг над другом, их локти иногда касались в тесном пространстве. Готовка превратилась не в обязанность, а в продолжение игры, нового ритуала внутри ритуала. Ужинали они, как всегда, на балконе. Но теперь на столе стояла тарелка с пастой в том самом соусе, свежий салат и два бокала легкого розового вина. Фонари в порту внизу зажглись, превратив ночь в бархатное полотно, расшитое золотыми булавками. Музыка доносилась с чьей-то яхты уже современная, тихая. — Сегодняшний день... он был другим, — задумчиво сказала Агата, вращая бокал за ножку. — Но в хорошем смысле. Как будто к старой любимой песне добавили новую гармонию. — Без гармонии — просто мелодия, — тихо ответил Шарль. — А с ней — уже музыка. Он взял ее руку. — Я думаю, что наша традиция не в том, чтобы делать одно и то же, — продолжил он, глядя на их сплетенные пальцы. — А в том, чтобы делать это вместе. Даже если «это» танцы посреди парка с одним зрителем-лягушкой. Агата улыбнулась, и в ее глазах отразились огни Монако и что-то еще, более теплое и близкое. — Значит, в следующий раз можем позавтракать на кухне? Или пойти не в парк, а к морю? — Можем даже остаться в постели до полудня и смотреть сериал на ноутбуке, — с важным видом предложил Шарль. — О, это уже опасная ересь, — засмеялась она. — Но я согласна. На испытательный срок.

***

Кастрюля с соусом тихо булькала на медленном огне, наполняя кухню ароматом чеснока, базилика и спелых томатов. Шарль стоял у разделочной доски, с преувеличенной серьезностью нарезая цуккини тонкими, почти прозрачными кружочками, как учила его Агата. Джазовый саксофон лился из колонок, создавая интимную, уютную атмосферу. Вечернее солнце, уже не такое яркое, заглядывало в окно, окрашивая медные ручки шкафов в теплый золотистый цвет. — Я все же считаю, что перец чили нужно было добавить позже, — с деловой важностью в голосе заявил Шарль, откладывая нож. — Его аромат слишком улетучивается при долгой готовке. Агата обернулась, опершись бедром о столешницу. На ней был простой хлопковый фартук поверх летнего платья, и волосы, выбившиеся из пучка, вились у висков от пара. — Критикуешь? — она приподняла бровь, но в уголках губ играла улыбка. — А ну-ка, иди сюда, эксперт. Попробуй и скажи, что улетучилось. Он подошел. Она зачерпнула немного соуса ложкой, осторожно подула на него и поднесла к его губам. Шарль попробовал, его лицо приняло сосредоточенное выражение дегустатора. — Ммм... — он сделал паузу для драматизма. — Терпкость... сладость... да, острота чили на заднем плане, но она есть. Принимаю свои слова обратно. Совершенство. — Видишь? — она торжествующе улыбнулась, отставляя ложку. — Надо доверять... Он не дал ей договорить. Мягко прикоснувшись пальцами к ее щеке, он наклонился и поцеловал ее. Поцелуй был нежным, вкусным, пахнущим томатами, оливковым маслом и чем-то, что было уникально ее, Агаты. Она ответила, ее пальцы впутались в волосы на его затылке, слегка запорошенные мукой с еще одного их кулинарного эксперимента, попытки испечь хлеб на закваске, которая пока не увенчалась успехом. Когда они наконец разъединились, дыхание у Агаты сбилось. — Это новый способ проверки вкуса? — прошептала она, прижимаясь лбом к его подбородку. — Самый точный, — так же тихо ответил он, обнимая ее за талию поверх фартука. — В нем учитываются все нюансы. Они стояли так несколько мгновений, просто дыша друг другом, пока соус тихо булькал за спиной Агаты, а саксофон играл медленную, томную мелодию. — Музыка зовет, — сказал Шарль, его губы коснулись ее виска. — А соус требует помешивания, — возразила она, но не сделала ни шагу, чтобы отойти. — Он подождет. И он снова повел ее в танец. Прямо здесь, на кухне, между столом и холодильником. Танцевать было неудобно, на полу валялась брошенная картофельная кожура (Шарль чистил картошку с энтузиазмом, но без аккуратности), а пространство было ограничено. Но они не нуждались в размахе. Это было медленное, интимное раскачивание, их тела, помнящие утренний танец в парке, теперь двигались в полном согласии здесь, в своем личном пространстве. Шарль притянул Агату ближе, она обвила его шею руками, чувствуя, как биение его сердца отдается у нее в груди. Они кружились на месте, их тени сливались на кафельной плитке в одну. Запах готовящейся еды, тепло от плиты, близость друг друга все это создавало ощущение невероятной, пронзительной нежности. Это был не порыв страсти, а глубокая, спокойная радость от простого совместного бытия. — Знаешь, о чем я думаю? — прошептал Шарль ей в волосы. — О том, что соус может пригореть? — она улыбнулась, чувствуя, как он смеется беззвучно. — Нет. О том, что я, кажется, выиграл, проиграв сегодня в игре. Лучшего наказания не придумать. — Это не наказание, — поправила она, целуя его в основание шеи, где пульсировала жилка. — Это бонус. Они танцевали до конца трека. Когда музыка смолкла, Агата с легким вздохом высвободилась из его объятий. — Ладно, шеф-неудачник, — сказала она, снова подходя к плите. — Помоги закончить. Пасту откинуть, салат заправить. Они работали в четыре руки, движения их были слаженными, будто они готовили вместе всю жизнь. Шарль откидывал спагетти на дуршлаг, а Агата в это время взбивала заправку для салата. Их руки встречались у раковины, плечи касались, взгляды пересекались, и каждый раз это сопровождалось тихой улыбкой, легким прикосновением. Когда все было готово и они расставляли тарелки на балконном столике, Шарль снова остановил Агату, взяв ее за запястье. — Что еще? — спросила она, но в ее глазах уже светилось ожидание. — Забыл кое-что. Он достал из кармана маленький бумажный пакетик и высыпал на ее ладонь горсть лепестков сушеного базилика. — Для финального штриха. И для... — парень размял несколько лепестков в своих пальцах и нежно провел ими по ее шее, за ухом. — ...для аромата. Запах пряной зелени смешался с ее духами. Агата закрыла глаза, вдыхая этот странный, но теперь бесконечно дорогой ей букет. Это был запах их вечера, их кухни, их смешного и прекрасного ритуала. — Идиот, — сказала она беззлобно, открывая глаза, которые сияли ярче фонарей в порту. — Твой идиот, — поправил он, целуя то место за ухом, куда только что положил лепестки. Ужин при свечах (Шарль в последний момент нашел где-то две короткие, потертые восковые свечки) был восхитителен. Не столько из-за кулинарного совершенства, сколько из-за той ауры, что его окружала. Каждый кусочек пасты, каждый глоток вина были наполнены тем, что произошло на кухне: смехом, музыкой, случайными поцелуями, когда Шарль вытирал соус с ее угла губ своим большим пальцем, а потом целовал ее снова, медленно, словно распробовывая этот новый, сложный вкус - вкус счастья.