Дежурство 13

Последний отчёт был отправлен, последняя пометка внесена в график. Гермиона выключила компьютер, и резкая тишина, наступившая после жужжания системного блока, оглушила её. Вся дневная усталость навалилась разом — тяжёлая, свинцовая, высасывающая остатки сил. Она потянулась, чувствуя, как хрустят позвонки, и собралась было направиться в раздевалку, к своему шкафчику и долгожданной смене скрабов на обычную одежду. — Грейнджер. Голос прозвучал негромко, но с той безошибочной властной нотой, которая заставила её застыть на полпути. Северус Принц стоял в дверях своего кабинета. Он уже снял белый халат и был в своём обычном тёмном свитере и брюках. В руках он держал простой бумажный пакет из ближайшего, приличного кафе-бистро. Его лицо было непроницаемым. Он не произнёс больше ни слова. Просто взглядом, тяжёлым и не терпящим возражений, указал на стул напротив своего стола. Затем подошёл и поставил пакет перед ней на идеально чистую поверхность. Гермиона, покорно, как автомат, опустилась на стул. Её мозг, заторможенный усталостью, с трудом обрабатывал происходящее. Она заглянула внутрь пакета. Два контейнера. Две порции. Лосось на пару с овощами и киноа. Здоровая, сбалансированная еда. Не пицца, не сэндвич на бегу. Настоящий ужин. — Вы пропустили обед, — констатировал он, садясь в своё кресло и отодвигая серебряную рамку чуть дальше в сторону. Его голос был лишён упрёка, это была просто констатация факта, но в ней слышалась та же безжалостная логика, что и в его медицинских диагнозах. — Изводить желудок голодом и перегружать его потом неконтролируемым поглощением пищи — верный путь к гастриту и снижению работоспособности. Поешьте. Это не было предложением. Это был приказ врача. Приказ начальника. И, возможно, что-то ещё — неловкая, неуклюжая, но практичная забота. Гермиона молча достала оба контейнера, поставила один перед ним, другой перед собой. Она не спрашивала, будет ли он есть. Он уже сидел, разворачивая свой комплект одноразовых приборов с той же хирургической точностью. — Спасибо, — тихо сказала она, и это «спасибо» было за всё: за еду, за то, что заметил, за то, что остановил, не дав ей уйти в голодное изнеможение. Они ели в почти полной тишине, нарушаемой лишь мягким стуком вилок о картон. Еда была хорошей, простой, тёплой. Гермиона чувствовала, как тепло и питательность постепенно прогоняют ледяную усталость, возвращая её к жизни. Она не смотрела на него, сосредоточившись на своей тарелке, но краем глаза замечала его движения — размеренные, экономичные, без единого лишнего жеста. Именно в этот момент, когда напряжение дня начало понемногу таять под влиянием еды и тишины, Северус поднял взгляд чуть выше её головы, к дверному проёму. Его глаза, обычно такие сосредоточенные, на мгновение сузились, уловив движение в затемнённом коридоре. Алистер Фелпс стоял там, опираясь на костыль. Он не зашёл, не постучал. Он просто наблюдал. Его взгляд был прикован к Гермионе, сидящей за столом в кабинете Принца, к этой сцене почти домашнего ужина в сердце клиники после рабочего дня. На лице Фелпса было сложно прочитать что-то конкретное — усталость, любопытство, а может быть, и нечто более личное, более тёплое. Интерес. Одобрение. Симпатию. Северус увидел это. Он не изменился в лице, не подал виду. Но внутри всё в нём насторожилось и сжалось, как пружина. Он уловил этот взгляд. Не профессиональный интерес коллеги. А мужской интерес к молодой, умной, привлекательной женщине, которая сегодня произвела на него впечатление. Ему понравилась она. Мысль пронзила сознание Северуса с неожиданной, ледяной остротой. Фелпс. Умный, сильный, возвращающийся к жизни, свой в этом мире, без тёмного прошлого и необходимости скрываться. И Гермиона. Рядом с ним они выглядели бы… правильно. Нормально. Как пара, которую могут принять в этом Уголке, о которой могут беззлобно посудачить коллеги. А что он? Призрак. Начальник. Затворник. Человек, чей ужин с ней был актом милосердия или поддержания рабочего ресурса, но никак не жестом романтического интереса. И он не допустит, чтобы это — что бы это ни было, эта хрупкая, вынужденная связь между ними — было нарушено чем-то столь же банальным и опасным, как служебный роман. Особенно с человеком вроде Фелпса, который, вернувшись к работе, будет постоянно рядом. Который будет смотреть на неё именно таким взглядом. Он медленно, очень медленно опустил вилку. Его взгляд, скользнув по ничего не подозревающей Гермионе, стал ещё более непроницаемым, словно опустившийся стальной занавес. — Доктор Фелпс, — произнёс он достаточно громко, чтобы звук донёсся до двери, но без повышения тона. — Если у вас есть вопросы по вашему случаю, мои приёмные часы с девяти до одиннадцати. Сейчас нерабочее время. Голос был абсолютно ровным, холодным, отрезающим всякую возможность неформального общения. Это был голос, которым он отгораживался от всего мира. И сейчас он возвёл эту стену между собой, Гермионой и человеком в дверях. Фелпс вздрогнул, пойманный на месте. Он быстро оправился, и на его лице появилась обычная, слегка усталая улыбка профессионала. — Простите, доктор Принц. Просто шёл мимо. Не буду мешать. Добрый вечер, Гермиона. — Он кивнул ей и, развернувшись на костыле, заковылял прочь, вглубь коридора. Гермиона, наконец обернувшись, увидела лишь его удаляющуюся спину. Она смущённо посмотрела на Принца, но он уже снова взял вилку, его внимание было целиком поглощено едой, как будто ничего не произошло. Но произошло. Северус Принц только что, без единого лишнего слова, обозначил границу. Не только территориальную (мой кабинет, мое время), но и социальную. Она под моей ответственностью. Под моим наблюдением. И ваши взгляды, доктор Фелпс, здесь неуместны. Тишина, опустившаяся после его слов, была уже иной. Не спокойной, а напряжённой. Наполненной невысказанными правилами игры, которые только что стали ещё сложнее. Гермиона доела свой ужин под пристальным, хотя и скрытым, взглядом человека, который только что, сам того, возможно, до конца не осознавая, вступил в немую борьбу за что-то, что даже не мог назвать. Машина, казалось, ехала сама по себе, повинуясь мышечной памяти уставшего тела. Гермиона сидела за рулём, ощущая каждый мускул, каждую кость. Усталость была не просто физической — она была тотальной, пронизывающей, как тяжёлый, влажный туман. Глаза слипались, мысли путались, превращаясь в бессвязные обрывки: цифры из отчётов, лица пациентов, резкие фразы Снейпа на обходе, тёплый вкус лосося и киноа, его холодный голос, отсекающий Фелпса в дверях… Она с трудом припарковалась, вышла из машины и почти на ощупь добрела до своей двери. Дом встретил её тишиной, которая сегодня не казалась уютной, а была просто продолжением пустоты внутри. Включив свет на кухне, она машинально налила себе стакан воды и выпила его залпом, глядя в тёмное окно, за которым угадывался мрачный силуэт его особняка. Завтра ночное дежурство. Мысль пронеслась с лёгким уколом тревоги. Это означало, что сегодня нужно выспаться. Но как? Тело было истощено, но мозг, перегруженный впечатлениями, продолжал тихо дребезжать, как перегретый мотор. Она медленно поднялась наверх, в ванную. Тёплый душ немного смыл напряжение с плеч и спины, но не смог проникнуть глубже. Облачившись в старую, мягкую футболку и пижамные штаны, она повалилась на кровать. Глаза закрылись, но сон не шёл. Перед внутренним взором снова проплывали сцены дня: сосредоточенное лицо Алистера Фелпса, его оценивающий взгляд; ледяные глаза Снейпа, когда он заметил его в дверях; странная, почти интимная тишина за совместным ужином после долгого дня. Что это было? Проявление заботы? Просто рациональная забота о «рабочем инструменте»? Или что-то большее, что-то, о чём ни он, ни она не решались даже подумать? А этот взгляд Фелпса… Она поймала его, лишь когда Снейп уже пресёк всё своим голосом. В нём была симпатия. Простая, человеческая симпатия коллеги, который увидел в ней не просто «новую» или «соседку Принца», а умную, уставшую, привлекательную женщину. После месяцев изоляции и жизни в тени эта мысль согревала и пугала одновременно. Это была нормальность. Та самая, которой она, казалось, так жаждала. Но теперь, когда она маячила на горизонте в лице приятного, сильного мужчины, она почему-то чувствовала не радость, а смятение. Потому что между ней и этой нормальностью стоял он. Северус Принц. С его холодными глазами, которые видели всё. С его безмолвными правилами и железной волей. С его прошлым, которое было страшнее любого её кошмара, и с его настоящим, в которое она теперь была вписана. Она перевернулась на другой бок, уткнувшись лицом в подушку. Нужно спать. Нужно набраться сил для ночной смены. Для новых вызовов, для новых пациентов, для его неусыпного контроля. Постепенно, под гнётом чисто физического истощения, сознание начало отключаться. Мысли расплылись, превратившись в бессвязные образы. Последним чётким ощущением был вкус того ужина на языке — простой, питательный, принесённый им — и смутная, тревожная теплота от осознания, что кто-то заметил её голод и позаботился. Даже если причины этой заботы были такими же сложными и неоднозначными, как и всё в их общем, причудливом существовании. Тёмное окно особняка напротив продолжало молча смотреть на её дом, но теперь в нём горел всего один тусклый свет — возможно, в кабинете, возможно, в спальне. Два одиноких огня в ночи, разделённые улицей и целой пропастью невысказанного. А завтра их ждала общая ночь в стерильных, ярко освещённых коридорах Линкса, где не будет места ни усталости, ни сомнениям, ни этим странным, зарождающимся чувствам. Только работа. Только долг. Только они — доктор Принц и доктор Грейнджер. И, возможно, где-то на периферии — внимательный взгляд доктора Фелпса, который уже успел что-то заметить.

***

Сон оказался крепким, без сновидений, как погружение в чёрную, безвоздушную пустоту. Гермиона открыла глаза, когда солнце уже стояло высоко, пробиваясь сквозь щели в шторах и отбрасывая на стену длинные, тёплые полосы света. Она лежала, несколько минут просто приходя в себя, ощущая приятную тяжесть в конечностях и остаточную мутность в голове. Полдня. Она проспала почти до обеда. Впервые за долгое время не было спешки, не нужно было вскакивать по будильнику и мчаться на работу. Сегодня у неё была передышка перед ночным испытанием. Она неспешно встала, приготовила себе настоящий завтрак — яичницу с тостами, — и съела его, глядя в окно на свой заросший, запущенный двор. Бездействие после такого насыщенного периода давило. Руки сами искали дело. И она нашла его — уборку во дворе. Надев старые джинсы, рабочую куртку и перчатки, она вышла на осенний воздух, пахнущий влажной землёй и прелыми листьями. Работа была физической, простой, почти медитативной. Она сгребала листья в огромные кучи, подрезала отмершие стебли многолетников, выдёргивала самые наглые сорняки. Каждый выкорчеванный корень, каждый очищенный квадратный фут земли приносил странное, примитивное удовлетворение. Здесь был виден результат. В отличие от больничных отчётов, которые множились бы и на следующий день, или от симптомов пациентов, которые могли меняться непредсказуемо. И вот, согнувшись над очередным кустом шиповника, она распрямила спину, чтобы размять ноющие мышцы, и её взгляд сам собой скользнул через забор, вглубь соседского участка. Там стояла теплица. Небольшая, но явно дорогая и ухоженная конструкция из тёмного металла и матового стекла, которая выглядела почти космическим кораблём, приземлившимся среди осеннего беспорядка его сада. Сквозь слегка запотевшие стёкла угадывалась буйная, неестественно яркая зелень. И не просто зелень — формы листьев, оттенки, сама плотность растительной массы казались… иными. Не такими, как в обычных огородах или цветниках. Гермиона замерла, перчатки, испачканные землёй, безвольно повисли вдоль тела. Он явно выращивал там магические травы. Мысль была не догадкой, а уверенностью, прозвучавшей у неё внутри ясно и холодно. Мандрагоры, чьи корни могли стонать и сводить с ума. Белладонна с её тёмно-фиолетовыми, смертельно красивыми ягодами. Пушистые стебли паутинника, серебристые листья лунолиста. Всё то, что требовало особых условий, магического грунта, а возможно, и защиты от любопытных маггловских глаз. Это была ещё одна его тайна. Не просто хобби садовода-любителя, а продолжение его прежней жизни, его мастерства. Алхимическая лаборатория под стеклом. Аптека, которая могла спасать жизни не хуже, а может, и лучше, чем современные маггловские лекарства. Или карать. Она смотрела на теплицу, и её охватило знакомое чувство — то самое, что заставляло её когда-то днями просиживать в библиотеке Хогвартса, пока она не находила ответ. Жгучее, всепоглощающее любопытство. Желание распутать загадку, понять, разложить по полочкам. Что именно он там выращивает? Для чего? Только ли для своих «побочных дел», о которых он так неохотно упомянул в Лондоне? Или для чего-то ещё? Но на этот раз любопытство упиралось в глухую, непреодолимую стену. Она не могла просто подойти и заглянуть. Не могла спросить. Это была территория, охраняемая даже тщательнее, чем его кабинет с серебряной рамкой. Нарушить это табу значило разрушить всё хрупкое равновесие, что установилось между ними. Она отвернулась, снова уткнувшись в свой куст шиповника, но теперь работа уже не приносила того успокоения. В голове вертелись образы: стеклянные стены, за которыми шелестели странные листья, его длинные пальцы, бережно срезающие стебель, возможно, даже в этот самый момент. Он был там, в своём магическом мирке, всего в нескольких десятках метров от неё, и разделяла их не просто улица и забор, а целые вселенные недоверия, прошлого и тех ролей, которые они теперь играли. Гермиона вздохнула, и пар от её дыхания повис в холодном воздухе белым облачком. Она не сможет решить эту загадку. Не сейчас. Может быть, никогда. И ей пришлось с этим смириться. Так же, как она смирилась с его прошлым, с его холодностью, с его странной, выборочной заботой. Она собрала охапку листьев и отнесла их в компостную кучу. День клонился к вечеру. Скоро нужно будет готовиться к ночной смене. К миру, где не будет ни теплиц, ни магических трав, только холодный свет операционных, мониторы и его всевидящий, требовательный взгляд. И, возможно, это было к лучшему. Потому что в том мире правила были хоть и жёсткими, но понятными. В отличие от загадки за матовым стеклом в соседском саду, которая, казалось, манила и предостерегала одновременно, напоминая, что сколько бы она ни старалась вписаться в эту новую жизнь, часть её всегда будет оставаться там — в мире магии, тайн и человека, который стал их живым воплощением прямо по соседству.

***

Гермиона приехала в клинику загодя, когда солнце уже клонилось к горизонту, окрашивая здание Линкса в холодные сиреневые тона. В машине на пассажирском сиденье лежал пакет из того же приличного бистро: несколько порций салатов, сэндвичей и йогуртов. Урок был усвоен — ночью желудок не должен оставаться без внимания, особенно если дежурство предстояло под началом Северуса Принца. Мысль о том, что он снова может появиться с едой, вызывала странное чувство — смесь благодарности и нежелания быть должной. Она прошла через тихий, почти безлюдный вестибюль (дневная смена заканчивалась) и направилась в сторону отделения. И почти наткнулась на Алистера Фелпса. Он стоял, опираясь на один костыль, у стойки медсестёр, изучая какой-то график. На нём были тёмные хирургические скрабы, которые сидели на нём чуть свободнее, чем до аварии, но в его позе читалась собранность, готовность к работе. Увидев её, его лицо озарилось тёплой, открытой улыбкой. — Гермиона! Идеальное время — я как раз думал, кто составит мне компанию в эту долгую ночь. — Его голос звучал спокойно и ободряюще. Он кивнул на её пакет. — Вижу, подготовились. Мудро. Ночью на кухне только вырвиглазный кофе из автомата и печенье сомнительной свежести. — Да, немного перекусить, — ответила Гермиона, чувствуя, как невольная улыбка появляется на её лице в ответ на его непринуждённость. После ледяной сдержанности Снейпа такое простое человеческое общение было как глоток свежего воздуха. — Вы… будете дежурить? Я думала, вы ещё на восстановлении. — На бумаге — да, — он пожал плечами, и в его глазах мелькнула тень былой решимости. — Но нервы сдают. Сидеть дома, когда знаешь, что тут может понадобиться лишняя пара рук, пусть и на костылях… Согласовал с Элеонорой и Принцем. Буду на подхвате, консультации, бумаги. И, — он понизил голос, с лёгкой усмешкой, — чтобы присматривать за вами, новобранцем, в первую же ночную смену. Как говорится, старый конь борозды не испортит, даже хромая. Он говорил это так легко, без тени жалости к себе, что Гермионе стало искренне тепло. В нём чувствовалась та самая внутренняя сила, о которой говорил Лео. — Я рада, — сказала она искренне. — Приятно знать, что в ночи есть… надёжный тыл. Слово «тыл» вырвалось нечаянно, но Фелпс воспринял его с одобрительным кивком. — Взаимно. Я слышал, вы в последнее время тянете на себе половину административной работы отделения. Принц вас явно не жалеет. — В его тоне не было осуждения, скорее уважение к выносливости. — Так что если что, орёт он на вас или на меня — держимся вместе. Договорились? — Договорились, — улыбнулась Гермиона, и часть тревоги, связанной с предстоящей ночью, улетучилась. Именно в этот момент из-за угла коридора бесшумно появился Северус Принц. Он был уже в скрабах, его чёрные волосы были туго откинуты назад, лицо — маска полной готовности к работе. Его взгляд скользнул по Гермионе, затем перешёл на Фелпса, задержавшись на нём на долю секунды дольше, чем необходимо. Он заметил их непринуждённые позы, улыбку на лице Гермионы, пакет с едой в её руке. — Доктор Фелпс, — произнёс он своим ровным, лишённым интонации голосом. — Ваше присутствие на дежурстве санкционировано при условии, что вы не будете создавать дополнительных проблем для персонала и не станете подвергать риску собственное восстановление при первых же признаках усталости. Вы здесь как наблюдатель и консультант, не как активный сотрудник. Понятно? Это была не просьба, а постановка условий. Холодная, чёткая, без церемоний. — Абсолютно, доктор Принц, — кивнул Фелпс, не теряя спокойной улыбки. — Я здесь, чтобы помогать, а не мешать. Принц лишь хмыкнул, звук был сухим и невыразительным. Его взгляд вернулся к Гермионе. — Грейнджер, смена начинается через двадцать минут. Изучите поступившие за вечер истории болезней, особое внимание — на пациента в 407-й, его состояние может ухудшиться. Ваш пост — у центральной стойки. Доктор Фелпс, — он снова посмотрел на того, — будет находиться в ординаторской. При необходимости вас вызовут. Он развернулся и ушёл в сторону операционного блока, его тёмная фигура растворилась в ярко освещённом коридоре, оставив после себя ощущение лёгкого мороза. Фелпс обменялся с Гермионой понимающим взглядом. — Ну что ж, — сказал он тихо, — капитан дал установку. За работу, доктор Грейнджер. Увидимся на передовой. Он заковылял в сторону ординаторской, а Гермиона, сжимая в руке пакет с едой, направилась к центральной стойке. Но теперь она шла не с таким чувством одиночества. Ночь обещала быть долгой и трудной, под неусыпным оком Северуса Принца. Но теперь в этой ночи был ещё один огонёк — спокойный, человечный и, что важно, дружелюбный. И это меняло всё. Даже если сам «капитан» явно смотрел на это новое осложнение без особого восторга.

***

Ночь для Северуса Принца была не просто работой. Это была напряжённая, выматывающая проверка на прочность — и не столько пациентов, сколько его собственных нервов и нежелательных, навязчивых мыслей. Дежурство с Грейнджер было бы тяжело само по себе. Она была слишком старательна, слишком внимательна к деталям, и каждый её взгляд, полный вопроса или готовности помочь, действовал ему на нервы, потому что он не знал, как на это реагировать. Но теперь добавился Фелпс. Алистер Фелпс, сидящий в ординаторской, но постоянно возникающий там, где нужна была лишняя пара рук, чтобы передать что-то, поддержать разговор с нервничающим родственником, предложить Грейнджер чашку чая, когда она на секунду присела перед монитором. И это было не просто профессиональное взаимодействие. Северус видел взгляд. Тот самый, знакомый до тошноты, открытый, тёплый, заинтересованный мужской взгляд, который когда-то бросал на неё Рональд Уизли. Только теперь этот взгляд принадлежал не глуповатому, преданному мальчишке, а взрослому, уверенному в себе, привлекательному мужчине, коллеге. У Фелпса не было того идиотского обожания, что было у Уизли. У него было нечто более опасное — уважение, симпатия и явное желание сблизиться. И это раздражало. Раздражало с той едкой, необъяснимой силой, которая заставляла его стискивать челюсть, когда он слышал их тихий смех из-за угла, или видел, как Фелпс наклоняется к ней, чтобы что-то объяснить на мониторе, нарушая её личное пространство. Именно поэтому половину дежурства Северус посвятил не только пациентам, но и тотальной, безжалостной проверке самого Фелпса. Он делал это с хирургической точностью и холодной вежливостью, за которой скрывалось лезвие. — Доктор Фелпс, — раздавался его голос, когда Фелпс только собирался устроиться с чашкой кофе. — Ваше мнение по результатам МРТ пациента в 412-й? Особенно касательно дифференциальной диагностики между опухолью и постинсультным глиозом. Вопрос был сложным, требующим глубоких знаний и опыта. Фелпс, отложив кофе, внимательно изучал снимки, и отвечал. Верно, чётко, но с необходимой осторожностью. Северус слушал, кивал, и задавал следующий вопрос, ещё более каверзный, уходя в дебри нейрофизиологии или спорные методы лечения. — Доктор Фелпс, как вы оцениваете совместимость этого нового антикоагулянта с препаратами, которые принимает пациентка в 418-й, с учётом её почечной недостаточности? — звучало его требование, когда Фелпс просто проходил мимо, направляясь в туалет. Это была пытка компетентностью. Северус проверял не только знания травматолога, но и его способность мыслить быстро, под давлением, в смежных областях. Он проверял его выносливость, его терпение, его профессиональную гордость. И Фелпс выдерживал. Спокойно, без раздражения, иногда с лёгкой усмешкой в уголках рта, будто понимая истинную подоплёку этого «экзамена». Он не лебезил, не пытался блеснуть. Он просто работал. Отвечал. И когда не был уверен, честно говорил: «Нужно свериться с последними рекомендациями, доктор Принц», — и шёл искать информацию. Это… бесило ещё больше. Потому что это доказывало, что Фелпс не просто симпатичное пустое место. Он был стоящим. Умным. Прочным. Тем самым «тылом», о котором они с Грейнджер говорили. Идеальным кандидатом на роль того, кто мог бы отвести её в Уголок не как коллегу, а как женщину. Кто мог бы смотреть на неё тем самым взглядом, не вызывая у неё ничего, кроме естественной, здоровой ответной симпатии. Гермиона, тем временем, ловила эти обмены взглядами и вопросами. Сначала она пыталась вмешаться, взять часть вопросов на себя, но холодный взгляд Северуса останавливал её. Она видела, как Фелпса гоняют, и её сердце сжималось то от сочувствия к нему, то от странного, необъяснимого чувства вины, будто она была причиной этой немой, холодной войны. Однажды, когда Фелпс, уставший, но всё ещё собранный, вышел из ординаторской после очередного сложного вопроса по фармакологии, их взгляды встретились. В его глазах она прочитала усталую иронию и что-то вроде: «Видишь, через что я из-за тебя прохожу?» Но это было беззлобно. Скорее, как общая шутка. Северус, наблюдавший за этим мгновенным, почти невидимым обменом из-за стойки медсестёр, почувствовал, как что-то холодное и тяжёлое опускается ему в желудок. Они уже понимают друг друга без слов. Строят свой, отдельный от него, маленький союз. Он резко развернулся и ушёл в сторону палат, его чёрный халат развевался, как мантия. Ему нужно было проверить пациента в 407-й. Нужно было сосредоточиться на чём-то реальном, на чём-то, что он мог контролировать. На болезни. На скальпеле. На цифрах. Не на этой абсурдной, детской ревности (да, он уже почти признал это в глубине сознания), которая разъедала его изнутри и отвлекала от дела. Но даже стоя у постели пациента, слушая его дыхание, он краем уха ловил звук голоса Фелпса где-то в коридоре, обращённого к Грейнджер: «Гермиона, ты не видела, куда я положил папку с анализами?» — и её ответ: «На столе в ординаторской, под журналом, Алистер». Алистер. Не доктор Фелпс. Уже Алистер. Он с силой сжал планшет в руке, едва не сломав его. Ночь только началась. А он уже чувствовал себя так, будто провёл десять раундов на ринге, где противником был не конкретный человек, а сама нормальность, сама возможность простого человеческого счастья для кого-то другого рядом с ним. И он проигрывал. По всем статьям.