Вы живы 14

Предрассветная тишина была обманчива. Она не приносила покоя, а лишь подчёркивала густое, физическое изнеможение, витавшее в воздухе. Гермиона окончательно проиграла битву со сном. Она сидела за столом в ординаторской, голова тяжело лежала на скрещенных руках, рядом — забытая кружка с холодным чаем. Дыхание было глубоким и ровным. Она спала сном полной, животной усталости, когда сознание просто отключается, не спрашивая разрешения. Алистер Фелпс стоял в дверном проёме, опираясь на костыль. Его собственная боль и общая напряжённость ночи не давали уснуть. Его взгляд упал на спящую Гермиону. В тусклом свете лампы, с прядью волос на щеке и расслабленными, мягкими чертами лица, она выглядела иначе — не как собранный, острый профессионал, а как очень уставшая, очень молодая женщина. Что-то внутри него ёкнуло — не возвышенное и не романтичное. Усталость, близость, тишина и её беззащитность пробудили что-то грубое, примитивное. Он достал телефон, уголок его рта дёрнулся в усмешке. Камера навелась. Тихий щелчок. И тогда он наклонился чуть ближе, его шёпот прозвучал в мёртвой тишине комнаты густо, похабно, пропитанный усталым цинизмом и внезапным низким интересом: — Ну что, красотка, вырубилась совсем? — пауза, его глаза скользнули по линии её шеи, открытой из-за расстёгнутого ворота скраба. — Спи. Может, потом… разбудим повеселее. Это были не слова нежности. Это были слова человека, который увидел возможность и мысленно уже перешёл грань профессионального равенства, оценивая, фантазируя вслух в уверенности, что его не слышат. Именно в этот момент из тьмы коридора материализовался Северус Принц. Он увидел всё. Спящую, беспомощную Грейнджер. Поднятый телефон. Услышал этот шёпот — каждый грязный, похабный слог. И то, что произошло в нём дальше, не было ни гневом, ни ревностью в их обычном понимании. Это был взрыв чистой, нерассуждающей ярости. Ярости защитника, в чьём мозгу сработал примитивный сигнал: «Угроза. Моя. Уничтожить». Он вошёл в комнату стремительным, бесшумным шагом. Его рука — не просто схватила, а впилась в воротник Фелпса, рядом с шеей, с такой силой, что хрустнула ткань. Он рванул на себя, отрывая Фелпса от опоры, и с размаху пришвырнул его к стене. Костыль с грохотом полетел в сторону. — ТВАРЬ! — это было не слово, а рычащий выдох, полный такого леденящего презрения, что у Фелпса перехватило дыхание. Лицо Северуса, искажённое холодной яростью, оказалось в сантиметрах от его. — Ты смеешь дышать в её сторону? Смеешь смотреть? Смеешь шептать эту грязь?! Его пальцы впились так, что Фелпс закашлялся, пытаясь вдохнуть. — Ещё звук. Ещё один взгляд. Ещё одна твоя грязная мысль в её сторону — и я сотру тебя в порошок. — Голос был низким, змеиным, абсолютно лишённым человечности. Это был голос того, кто не угрожает, а констатирует будущий факт. — Ты исчезнешь из медицины. Из этого города. Ты будешь молиться, чтобы я просто позволил тебе уползти. Понял? В его глазах горела нечеловеческая, бездонная чернота. Это было страшнее любой крикливой угрозы. Фелпс, бледный как смерть, смог лишь едва кивнуть, животный страх сковал всё тело. Северус отшвырнул его от себя с таким отвращением, будто отбрасывал падаль. Он даже не удосужился посмотреть, как тот сползает по стене. Вся его ярость мгновенно сменилась чем-то другим, когда он повернулся к Гермионе. Движения стали призрачно мягкими, точными, почти ритуальными в своей бережности. Он аккуратно убрал её руки со стола, поднял её на руки — легко, как перо, но с такой осторожностью, будто нёс хрусталь. Она даже не пробормотала во сне, лишь глубже ушла в небытие, её голова доверчиво упала к нему на грудь. Он прижал её, почувствовав хрупкость её плеч под тонкой тканью, и, не спуская с неё глаз, вынес из ординаторской. Он пронёс её по пустому коридору прямо в свой кабинет, в свою крепость. Уложил на диван, снял свой халат и укрыл, тщательно поправив складки, чтобы не потревожить. Его пальцы на мгновение задержались, поправляя сбившуюся прядь с её лица, едва касаясь кожи. Затем он вышел, тихо прикрыв дверь. Он остался стоять на посту перед ней, его спина прямая, а взгляд, устремлённый в сторону ординаторской, был холоднее самой смерти. Сообщение было высечено в воздухе сталью и льдом: она находится под его абсолютной защитой. А тот, кто посмеет нарушить этот закон, столкнётся не с гневом человека, а с беспощадностью самой тьмы, которую он когда-то носил в себе и которую только что на миг явил миру. И Алистер Фелпс это понял. На клеточном уровне. Резкий, инстинктивный толчок адреналина в спящем мозгу. Мышцы напряглись прежде, чем проснулось сознание. Гермиона рывком поднялась с дивана, сердце колотясь где-то в горле от дезориентации. Глаза, затуманенные глубоким сном, метались по незнакомой комнате: тёмное дерево, строгие линии, книги, серебряная рамка на столе… и он. Северус Принц стоял у своего рабочего стола, спиной к слабеющему рассвету в окне. Он был неподвижен, как статуя, но его чёрные глаза, казалось, впитывали каждый её испуганный взгляд, каждый неуверенный жест. В них не было привычной язвительности или холодной оценки. Было что-то другое — глубокая, утомлённая внимательность. И в этот миг полусна, смешанного с остатками кошмара, где, наверное, ей снилось, что его настигло прошлое, что его свет в окне погас навсегда, с её губ сорвался сдавленный, хриплый шёпот: — Вы… живы… Это было не «доктор Принц». Не «Северус». Это был выдох из самого нутра, из того места, где хранились все её невысказанные страхи за этого сложного, мрачного, невероятно важного теперь для её мира человека. Страх, что его найдут. Что его прошлое настигнет. Что тот жёлтый свет в окне напротив однажды не зажжётся. Слова повисли в тихом воздухе кабинета, наполненном запахом старых книг, кожи и лёгким, знакомым ароматом его одеколона — нечто пряное и горькое. Она сама, кажется, осознала, что сказала, и её веки дрогнули. Смущение, усталость и остаточный ужас от собственной мысли нахлынули разом. Она бессильно опустила голову обратно на прохладную кожу дивана, закрыв глаза, как бы пытаясь спрятаться от собственной выдавшей её уязвимости и от его неизбежной, колкой реакции. А он… он не рассмеялся. Не съязвил. Не нахмурился. Уголок его тонкого, всегда плотно сжатого рта дрогнул. На миг — всего на миг — на его лице, обычно таком суровом и неприступном, появилась тень. Не улыбка в привычном понимании. Скорее, что-то вроде сдвига ледника, кратковременное смягчение вековых линий напряжения. Нечто настолько редкое и мимолётное, что, открой она в этот момент глаза, могла бы решить, что ей померещилось. Но голос его, когда он заговорил, выдал это мгновенное потепление. В нём не было привычной ледяной стальности. Звучала усталая, почти… терпимая суровость. — Если вы ещё раз уснёте на дежурстве, Грейнджер, — произнёс он, и в его интонации слышалась не угроза, а что-то вроде странного, извращённого правила игры, — я буду вынужден вас уволить. За профнепригодность. Мне не нужен ассистент, который засыпает в более удобных условиях, чем пациент в палате интенсивной терапии. Он сделал паузу, дав этим словам просочиться в её сознание. Потом добавил, уже более привычным, сухим тоном, но всё ещё без привычной едкости: — Сейчас шесть утра. Дежурство закончено. У вас есть час, чтобы прийти в себя, прежде чем начинается дневная смена и вам предстоит отчитаться о ночных происшествиях. Кофеварка включена. Он кивнул в сторону небольшого столика в углу, где стояла скромная кофемашина, от которой уже тянуло тёплым, горьковатым ароматом. Затем он развернулся к своему столу, давая ей пространство и время, как бы говоря: «Инцидент исчерпан. Возвращайся в строй». Но инцидент не был исчерпан. Эти два слова — «Вы живы» — и эта мгновенная, почти невидимая улыбка в ответ изменили что-то в самой атмосфере между ними. Она выдала её скрытый страх за него. Он своей реакцией — отсутствием немедленного отпора — признал, что эта забота, пусть и вырвавшаяся в полусне, его не разозлила. Не оттолкнула. Они оба это понимали. Даже молча, даже отворачиваясь друг от друга — она в кожаную обивку дивана, он в свои бумаги — они это понимали. И это понимание висело в воздухе, тихое и новое, как первый серый свет за окном, обещающий трудный, но уже не совсем прежний день.

***

Гермиона не помнила, как добралась до дома. Отчёт был сдан — бессвязный, написанный на последних взбадривающих глотках кофе из его кабинета, под его бесстрастным взглядом. Она села в машину, и тело, освобождённое от необходимости держаться, превратилось в тряпичную куклу. Мозг отключился, мыслей не было — только белый шум усталости. Она вошла в дом, не включая свет, не снимая пальто. Прямо в коридоре, спотыкаясь о край ковра, она добрела до дивана в гостиной и рухнула на него лицом вниз. Веки сомкнулись, как тяжёлые шторы. Сон настиг её мгновенно, без переходной фазы, как обвал. Но это не был покой. Её сознание провалилось не в тёмную бездну отдыха, а прямо в ад, от которого она так отчаянно бежала. Она снова была там. В руинах Хогвартса. Воздух был густым от дыма, пыли и магии, пахнущей озоновыми разрядами и кровью. Крики, заклинания, стоны — всё смешалось в оглушительный рёв. Она бежала по разрушенному коридору, сердце колотилось о рёбра, в руке — палочка, скользкая от пота. И тут — ЕГО ГОЛОС. Холодный, шипящий, пронизывающий насквозь, даже сквозь грохот битвы. «АВАДА КЕДАВРА!» Зелёный свет. Нестерпимо яркий, пронзающий тьму. Он бил не в неё. Он летел в сторону… в сторону… лица мелькали в дыму, и она не могла разобрать, но знала, знала костями, что это кто-то из её близких. Кто-то, кого она не успела защитить. — НЕТ! — её собственный крик разорвался в горле, но в кошмаре он был беззвучным, застрявшим где-то внутри, давящим на грудь. Она увидела падающее тело. Увидела пустой, остекленевший взгляд. Это мог быть Фред. Тонкс. Луна. Люпин. Любой из них. А потом этот взгляд менялся, превращаясь в зелёные глаза Гарри, в карие глаза Рона, в строгий взгляд профессора МакГонагалл… и, наконец, в чёрные, глубокие, полные немой укоризны глаза Северуса Снейпа. В кошмаре логики не было. Время и личности сплетались в один клубок ужаса. Волан-де-Морт смеялся, его смех скребся по нервам, как нож по стеклу. Она снова пыталась заклинать, но её палочка не слушалась, магия утекала сквозь пальцы, как вода. Она была беспомощна. Она была снова той девочкой, которая не смогла всех спасти. В реальности, на старом диване в своём маггловском доме, её тело содрогалось в конвульсиях. Из её горла вырывались сдавленные, хриплые звуки — не крики, а скорее стенания, полные такой бездонной боли и отчаяния, что даже стены, казалось, сжимались от жалости. Её пальцы впились в ткань дивана, вырывая нитки. По щекам, из-под сомкнутых век, текли слёзы, оставляя тёмные пятна на обивке. Она не «не справлялась с этой болью». Боль справлялась с ней. Она тонула в ней, как в смоле, задыхаясь от воспоминаний, которые никуда не делись. Они просто ждали своего часа, когда её защита в виде усталости, работы, новых забот даст трещину. И эта трещина открылась сегодня. Она металась, пытаясь вырваться из плена сна, но кошмар держал её крепко. Это была не просто картинка. Это было полное физическое и эмоциональное перепроживание самого страшного дня её жизни. Снова и снова. Без возможности изменить исход. Без возможности проснуться, пока боль не пройдёт все свои круги ада. А за окном медленно светало. В доме напротив, в своём кабинете, Северус Принц, возможно, тоже не спал, сидя с чашкой горького чая и глядя на серебряную рамку. Но он не слышал её беззвучных криков. Не видел, как её душа снова и снова разрывается на части в четырёх стенах дома, который должен был стать убежищем, но пока не мог защитить её от демонов внутри. Она была одна. Совершенно одна в своей старой, неотработанной боли. И сон, вместо того чтобы восстановить силы, высасывал из неё последние, оставив лишь хрупкую оболочку, полную невыплаканных слёз и невыкриканных имён.

***

Северус вернулся домой в том же состоянии ледяного, безмолвного кипения, что и покидал клинику. Образ Фелпса, его шёпот, его взгляд — всё это горело на дне сознания едким, ядовитым осадком. Он скинул пальто в прихожей, но не пошёл ни в кабинет, ни в лабораторию. Он поднялся на второй этаж, в ту самую комнату с пианино. Он стоял у окна, глядя на серый, предрассветный свет, заливающий улицу и маленький белый дом напротив. В нём была тишина. Слишком тихая, слишком полная, как перед бурей. Он знал эту тишину. Она была обманчива. И тогда — как эхо из того самого далёкого утра после их возвращения из Лондона, после её пьяных слёз на крыльце — он услышал. Не громкий крик. Сдавленный, хриплый стон, прорезавший ночную тишину тонкой, мучительной нитью. Затем — ещё один. И ещё. Его тело напряглось, сердце на мгновение замерло. Он помнил этот звук. Не по буквальному тембру, а по его сути. Это был звук души, разрываемой изнутри кошмарами, от которых не спасали ни стены, ни расстояние, ни новая жизнь. В тот раз он играл для себя. Чтобы заглушить собственную тьму. Сейчас он понял, что должен играть для неё. Он резко распахнул окно. Холодный утренний воздух ворвался в комнату, пахнущий сырой землёй и обещанием дня. Он повернулся к инструменту. И снова его пальцы обрушились на клавиши. Но если тогда это была мрачная, тяжёлая, подавляющая мелодия, то сейчас она родилась агрессивной. Не просто тёмной, а наступающей. Это не было убаюкивающей колыбельной. Это был приказ. Музыкальный штурм. Начало было резким, почти диссонирующим — аккорды, которые не утешали, а словно вскрывали нарыв. Они врывались в тишину, не пытаясь её заместить, а уничтожая. Ритм был неровным, пульсирующим, как учащённое сердцебиение в панике. Затем мелодия понеслась вперёд, нарастая, как волна. В ней не было красивых, певучих пассажей. Были короткие, острые фразы, настойчивые повторы, нарастающее давление звука. Он не играл для слуха. Он играл для разума. Он выстраивал звуковую стену, которая должна была вломиться в её кошмар и сокрушить его. Каждая нота была выстрелом по призракам прошлого. Каждый диссонанс — попыткой перекричать тот внутренний вой, что звучал в её сне. Он вложил в игру всю свою ярость — и на Фелпса, и на её беспомощность, и на собственное бессилие помочь иначе. Он вложил холодную, стальную волю, которая заставляла его самого подниматься после каждого падения. Эта музыка не успокаивала. Она вытесняла. Она заполняла собой всё пространство, не оставляя места для зелёных вспышек, для шипящего голоса, для звука падающих тел. Он играл, не глядя на ноты, не думая о технике. Его пальцы двигались с почти жестокой уверенностью, выбивая из инструмента не гармонию, а оружие. Звук, гулкий и мощный в комнате с высокими потолками, вырывался в распахнутое окно и катился через улицу, ударяясь в стены её дома, в её окна, пытаясь пробиться сквозь стены сна. Он не знал, услышит ли она. Не знал, сработает ли это снова. Но он не мог просто стоять и слушать, как она снова разваливается на части по ту сторону забора. Он не мог прийти туда. Не мог взять её за плечи и растолкать. У него не было права. Но у него было пианино. И была эта дикая, неистовая потребность сражаться за её покой — пусть даже таким странным, окольным, единственно возможным для него способом. И он играл. Пока пальцы не начинали ныть, пока агрессия музыки не начала медленно, через силу, переплавляться в нечто более упорядоченное, в суровую, но не лишённую странной красоты арку, ведущую не в пропасть, а в усталое, пустое, но тихое утро. Он играл, пока последний аккорд не растаял в холодном воздухе, оставив после себя лишь вибрацию струн и надежду — хрупкую, как стекло, — что где-то там, за двумя окнами и пропастью их общих тайн, её кошмар отступил, задавленный неистовством его музыки. Агрессивная мелодия затихла, оставив после себя звенящую тишину, которая казалась Северусу ещё более невыносимой, чем крики. Он стоял посреди комнаты, пальцы всё ещё ощущали вибрацию клавиш, но в ушах, поверх гула, всё ещё стоял её сдавленный, раздирающий душу стон. Игрушка не сработала. Вернее, сработала недостаточно. Призраки оказались сильнее. Терпеть это дальше он не мог. Не мог сидеть в своей крепости, слушая, как его ассистентка, его соседка, её… разваливается на части по ту сторону забора. Он спустился в подвал, в свою лабораторию. Воздух здесь пахло сушёными травами, металлом и озоном от остаточной магии. Без колебаний он открыл запертый ящик, выдвинул потайной отсек. Там, на чёрном бархате, стояла небольшая колба из тёмно-фиолетового стекла. Внутри переливалась густая, серебристо-голубая жидкость — «Сон без сновидений». Сложнейшее зелье, брутальное в своей простоте: оно не усыпляло. Оно вырубало сознание, погружая в глубокий, чёрный, безвидный сон, где не было места ни кошмарам, ни мыслям. Последнее средство. Для крайних случаев. Схватив колбу, он вышел из дома, не надевая пальто. Холодный утренний воздух обжёг лёгкие. Он пересёк свой двор, его взгляд был прикован к её дому. И тут движение на периферии заставило его резко остановиться. Из-за угла улицы, направляясь к клинике раньше обычного, шёл Лео. Анестезиолог шёл, задумавшись, но затем замер, его голова повернулась в сторону дома Гермионы. Его лицо исказилось от тревоги и шока — он явно услышал то, что долетело до улицы: невнятный, полный ужаса крик, вырвавшийся, должно быть, в момент пробуждения. Лео рванулся с места, намерение ясно читалось в его движениях — он бежал на помощь. — Лео! — голос Северуса прозвучал, как хлопок бича, резко и властно, заставив того застыть на месте. Принц пересёк дорогу, встав между врачом и калиткой Гермионы. — Стой. — Доктор Принц, там… это Гермиона, она кричит, ей плохо! — выпалил Лео, пытаясь заглянуть за его плечо. — Я знаю, — отрезал Северус. Его лицо было бледным и каменным, но в глазах бушевала буря. — Я сам позабочусь о ней. Это не медицинский случай. Это… личное. Иди на работу, Лео. Его тон не оставлял пространства для возражений. В нём звучала не просто субординация, а нечто более первобытное — право собственности на эту боль, на эту ситуацию. Лео, ошеломлённый, отступил на шаг, кивнув сбившимся кивком, его взгляд скользил от закрытого лица Принца к дому и обратно. Что-то в этой сцене, в этой немой схватке у калитки, говорило ему больше, чем слова. Он медленно, нехотя, попятился и пошёл дальше, оборачиваясь через плечо. Как только Лео скрылся за углом, Северус повернулся к двери. Он не звонил. Он стучал. Громко, настойчиво, безжалостно, кулаком в дерево, пока дрожь не пошла по всей раме. — Грейнджер! Открой! Сейчас же! Прошла вечность. Потом щелчок замка. Дверь отворилась. И она предстала перед ним. Не собранный доктор, не усталая соседка. Маленькая, смятая, в помятой одежде вчерашнего дня. Лицо было искажено гримасой незатихшей боли, залито слезами, глаза — дикие, невидящие, полные ужаса из другого измерения. Она не узнала бы Лео на улице. Она едва узнала его. Она просто увидела кого-то. Кого-то знакомого. И этого было достаточно, чтобы последние остатки самообладания рухнули. С рыданием, вырвавшимся из самой глубины истерзанной души, она набросилась на него. Не в объятия — в спасение. Её руки вцепились в ткань его свитера, лицо уткнулось в грудь, всё тело сотрясали неконтролируемые, надрывные рыдания. — Он… он снова… снился… — выговаривала она сквозь спазмы, слова тонули в рыданиях, в панике. — Тёмный Лорд… я видела… ЗЕЛЁНЫЙ СВЕТ… и ты… ты… — Она задохнулась, не в силах выговорить, и из её горла вырвался новый визг отчаяния. — ОН УБИЛ ТЕБЯ! СНОВА УБИЛ! Я ВИДЕЛА! ТЫ УМЕР! Это был не кошмар о прошлом. Это был кошмар о будущем. Или о настоящем, где её подсознание свело воедино все страхи: что Волан-де-Морт вернётся, что он найдёт его, что он отнимет этого человека, который стал якорем в её новом, шатком мире, и убьёт его на её глазах. Снова. Северус застыл на пороге. Колба в его руке была забыта. Вся его ярость, всё его холодное решение мгновенно испарились, смытые этим потоком чистого, недетского ужаса. Его руки, сначала повисшие беспомощно вдоль тела, медленно, очень медленно поднялись и обняли её. Осторожно. Потом крепче, прижимая её трясущееся тело к себе, пытаясь сдержать эту дрожь, эту вселенскую боль. Он не говорил «всё в порядке». Не говорил «это просто сон». Потому что для неё это было не просто сном. Это была травма, вывернутая наизнанку. Он просто держал её, пока шторм не начал понемногу стихать, превращаясь в глухие, бессильные всхлипы. И в этот момент, глядя поверх её головы в тёмный коридор её дома, Северус Принц понял, что их война с прошлым не закончилась. Она просто переместилась сюда, в эту тихую улицу, и битвы теперь происходили не на полях сражений, а в их снах и в их сердцах. И он, сам того не желая, стал не просто свидетелем, а центральной фигурой в её личном кошмаре. Не просто бывшим учителем или начальником, а тем, чью потерю её душа отказывалась пережить даже во сне. Лео сделал несколько шагов, повинуясь властному приказу Принца, но тревога, впившаяся в сердце когтями, не отпускала. Этот крик… он был слишком живым, слишком наполненным настоящей, животной болью, чтобы просто уйти. Он замедлил шаг, остановился за углом соседского гаража, в тени, откуда был виден порог её дома. Он видел, как дверь открылась. Видел её фигуру — сломанную, рыдающую. Видел, как она, словно тонущая, вцепилась в Принца. Это было не объятие коллеги или даже друга. Это был акт отчаянного цепляния за единственную опору в рушащемся мире. И он видел его. Северуса Принца. Ледяного Монарха. Человека, который, казалось, был высечен из гранита. Лео видел, как тот застыл, а затем — и это было самым невероятным — как его руки медленно, почти нерешительно, поднялись и обняли её. Не оттолкнули. Не удерживали на почтительной дистанции. А приняли этот шквал боли на себя. Лео прислушался, стараясь уловить слова сквозь утреннюю тишину и прерывистые рыдания. Он слышал обрывки, вырванные спазмами: «…снился… Тёмный Лорд… зелёный свет… убил тебя…» Слова обжигали своей нелепостью и жуткой конкретикой. «Тёмный Лорд»? Зелёный свет? Это звучало как бред, как метафора кошмара, но произнесённая с такой исступлённой убеждённостью, что по спине Лео пробежали мурашки. И это «ты»… она обращалась к Принцу. Она кричала, что его убили. Это был уже не просто стресс или ночной ужас. Это было что-то глубже. Что-то из разряда тех демонов, о которых в Уголке говорили шёпотом, — «личные драмы», «тяжёлое прошлое». Но видя это вживую, Лео понимал: никакие сплетни не передавали и десятой доли этой пронзительной, разрушительной реальности. Он смотрел, как Принц, не говоря ни слова, просто держит её, его обычно непроницаемое лицо обращено куда-то в пространство над её головой, и на нём читалось не раздражение, а… принятие. Словно он знал этот кошмар. Словно ожидал его. Словно это была часть их общего, страшного языка, который никто другой не понимал. И в этот момент Лео почувствовал себя не просто наблюдателем. Он почувствовал себя чужим. Вторгшимся в нечто настолько интимное, настолько хрупкое и страшное, что у него перехватило дыхание. Это была не его боль. Не его история. И его присутствие здесь, в роли подслушивающего вуайериста, стало вдруг постыдным, почти оскверняющим. Он не выдержал. Сердце колотилось где-то в горле от смеси шока, жалости и леденящего осознания, что он заглянул в бездну, куда ему нет пути. Он отпрянул от стены гаража, развернулся и почти побежал прочь по пустынной улице, торопясь к клинике, к знакомому миру болезней и диагнозов, которые можно было объяснить и лечить. Но образ, выжженный в памяти, — он, держащий её, и её слова о «Тёмном Лорде» — уже не отпустят. Лео теперь знал то, чего не должен был знать. Что за безупречным фасадом доктора Принца и компетентной внешностью Гермионы Грейнджер скрывалась пропасть какого-то общего, чудовищного прошлого. И что их связь была куда глубже, сложнее и трагичнее, чем кто-либо в Линксе мог предположить. Он ушёл физически, но этот эпизод навсегда остался с ним — тихим, тревожным вопросом без ответа, который он теперь будет носить в себе, украдкой поглядывая на них обоих в стерильных коридорах клиники.