Друг или коллега Или все таки что-то большее... 17

Утро впилось в виски тупой, свинцовой болью — не столько от виски, сколько от той эмоциональной воронки, что вырвало из неё душу прошлой ночью. Гермиона чувствовала себя пустой, вывернутой наизнанку и невероятно хрупкой. Мысль о том, чтобы сесть за руль, вызывала лёгкую тошноту. Пойдёт пешком. Пусть холодный воздух прочистит голову, а усталость от ходьбы заглушит душевную. Она машинально позавтракала, приняла душ, оделась, на автомате. Вышла из дома, и мир встретил её серым, низким небом и колючим ветерком. И в тот же миг, словно по невидимой нити, дверь его дома тоже открылась. Он вышел. Северус Принц. Безупречный, как всегда, в тёмном пальто, с тем же непроницаемым выражением лица, что и всегда. Но сегодня в его глазах, когда он заметил её, промелькнуло что-то неуловимое — тень понимания, может быть, даже смущения. Она остановилась, просто стояла у своей калитки, глядя на него. Приглашение молчаливое, но абсолютно ясное: «Пойдём вместе». Он медленно пересёк улицу. Остановился рядом, не слишком близко, но и не на расстоянии. Несколько секунд они просто смотрели на дорогу перед собой. Потом он повернул к ней голову. И попытался изобразить улыбку. Это было самое жуткое и самое трогательное, что она когда-либо видела. Уголки его губ дрогнули, напряглись, но так и не поднялись. Получилось нечто вроде болезненной гримасы, попытки натянуть привычную маску язвительности на лицо, которое ещё помнило вчерашние слёзы. — Что, тяжёлое утро, Грейнджер? — спросил он, и его голос звучал нарочито сухо, но без привычной силы. В то же время его рука, опущенная в карман пальто, совершила быстрое, почти незаметное движение. Он вынул небольшую стеклянную колбу с мутновато-зелёной жидкостью и, не глядя, сунул её ей в руку, прижав её пальцами к её ладони. Прикосновение было холодным и быстрым. Антипохмельное зелье. Не маггловские таблетки. Настоящее, волшебное, эффективное. Он принёс его для неё. — Если будешь такой весь день, — продолжил он, отводя руку и снова глядя вперёд, как будто ничего не произошло, — поставлю на дежурство. Ночное. Со сложными пациентами. Чтобы мозги на место встали. Это была угроза. Но какая-то… заботливая угроза. Способ сказать: «Прими это, идиотка, и приди в себя. Мне нужна твоя рабочая голова, а не это опустошённое существо». Гермиона сжала в ладони прохладное стекло. В груди что-то дрогнуло — не боль, а что-то тёплое, щемящее. Он заметил. Позаботился. Даже в своей неуклюжей, скрытной манере. Он протянул ей соломинку, когда она тонула в собственной эмоциональной трясине. Она не поблагодарила словами. Просто кивнула, коротко, и спрятала колбу в карман. — Постараюсь не подвести, доктор Принц, — сказала она, и её голос прозвучал более-менее ровно. Он фыркнул — коротко, беззлобно — и сделал шаг вперёд. Она пошла рядом. Они зашагали по промёрзшей улице к Линксу — не разговаривая, но и не в тягостном молчании. Было просто тихое, усталое соприсутствие двух людей, которые прошли через огонь откровений и теперь несли его тяжёлый пепел с собой, но несли вместе. А в кармане у неё лежало маленькое доказательство того, что он, несмотря на все свои слова об её «нормальном будущем», всё ещё был здесь. И заботился. Пусть и под маской угрозы о ночном дежурстве. Стерильная, заряженная тихим напряжением атмосфера Линкса поглотила их, как всегда. В коридорах царила деловая суета. Элеонора, безупречная и эффективная, встретила их у сестринского поста и протянула Северусу обновлённый планшет. — Доктор Принц, доброе утро. Сегодня операция — менингиома в области зрительного перекрёста. Пациентка Глория Мэй. Ассистирует, как и планировалось, Гермиона. Файлы уже у неё. Северус лишь кивнул, пробежав глазами по графику, и направился в сторону своего кабинета, не оглядываясь. Его спина была прямой, шаги — бесшумными и уверенными. Ничто не выдавало вчерашней ночи, кроме, быть может, чуть более глубоких теней под глазами. Гермиона, получив молчаливое указание, отправилась готовиться к утреннему обходу. Её движения были отточены, мысли собраны на предстоящей операции. Пока она настраивалась на рабочий лад, мир частной жизни с его ёлками, виски и слезами был отодвинут за прочный стеклянный барьер. Но этот барьер дал трещину, едва она переступила порог ординаторской. Внутри её уже поджидали Лео и молодой, весёлый медбрат Энтони. Увидев её, они обменялись красноречивыми взглядами. — Ну, наша звёздная дизайнер! — Лео прислонился к стойке с кофе, его глаза блестели от неподдельного любопытства. — Признавайся, как прошло вторжение в логово зверя? Он хоть позволил тебе повесить что-то кроме таблички «Не беспокоить» на ёлку? Гермиона попыталась сохранить невозмутимость, доставая планшет с историями болезней. — Всё прошло в рамках утверждённого регламента, — ответила она, пародируя сухой тон Снейпа. — Одна ветвь. Сдержанный декор. Никакой мишуры. — Одна ветвь, — фыркнул Энтони, широко улыбаясь. — Классический Принц. Но слушай, тут дело не в ветви. — Он понизил голос, хотя в ординаторской, кроме них, никого не было. — Мы вчера… возвращались с смены из соседнего корпуса. Шли мимо твоего дома. Уже поздно было. Лео кивнул, подкрепляя его слова. — И что мы видим? — продолжил Энтони, его глаза округлились от театрального изумления. — Окна горят, ёлка вся в огоньках стоит, красиво, кстати… И там, в гостиной… фигура. Высокая, тёмная, знакомая. — Он сделал драматическую паузу. — Наш Ледяной Монарх. И он… он вешает ёлочный шар. Медленно, аккуратно. Прямо как скальпель в руки берёт. Лео засмеялся, но в его смехе слышалось скорее изумление, чем насмешка. — Мы чуть не споткнулись, честное слово. Подумали, глюки от усталости. Но нет. Он. Твой дом. И ёлка. И он её наряжает. После того как целый месяц всем своим видом говорил, что Рождество — это биологическая аномалия и рассадник сентиментальной чумы. Гермиона почувствовала, как жар поднимается к щекам. Они видели. Видели его там, в её доме, за этим простым, домашним делом. Весь её тщательно выстроенный фасад профессиональной отстранённости дал трещину. — Он… просто зашёл. По делу, — попыталась она выкрутиться, но звучало это неубедительно. — По делу вешать шары? — не отставал Энтони. — Ох, уж это «дело». Знаем мы эти дела между начальником и симпатичной ассистенткой. — Энтони, — предупредительно сказал Лео, но в его глазах тоже читался вопрос. — Ладно, ладно, не буду давить, — сдался медбрат, поднимая руки в знак мира. — Просто… прикольно. Странно. И как-то… по-человечески. Никогда бы не подумал, что он способен на что-то такое. Ты, видимо, обладаешь особыми магическими способностями, Гермиона. Размораживаешь айсберги. Они отпустили её, продолжив перешёптываться и хихикать между собой. Гермиона вышла из ординаторской, но их слова висели в воздухе вокруг неё. «Он вешает ёлочный шар». Эта картина, увиденная со стороны, казалась ещё более невероятной и интимной, чем всё пережитое ею вчера. Это был жест, который нельзя было объяснить логикой, долгом или медицинской необходимостью. Это был чистой воды сентиментальность. И её увидели другие. Теперь, идя на обход, она ловила на себе взгляды коллег. Не враждебные, а заинтересованные, оценивающие. История с ёлкой, должно быть, уже разлетелась по клинике. Она перестала быть просто «новой» или «соседкой Принца». Теперь она была той, ради кого Ледяной Монарх вышел из своей крепости, чтобы повесить стеклянный шар на рождественское дерево. И в этом маленьком, нелепом факте было больше смысла и силы, чем во всех их ночных разговорах и взаимных исповедях. Это был знак, понятный всем. И он был обращён к ней. Воздух был стерилен, холоден и насыщен сосредоточенной тишиной, нарушаемой лишь монотонным писком мониторов, шипением аппаратов и скупыми, лаконичными командами. Под ярким светом операционной лампы лежала пациентка — пожилая женщина с менингиомой, опухолью, коварно оплетавшей зрительные нервы. Одно неверное движение — и она навсегда останется в темноте. Северус Принц был воплощением хирургического божества. Его движения — выверенные, экономичные, бесконечно точные. Каждый разрез, каждый мазок тампона, каждый взгляд на микроскоп были частью безупречного, безэмоционального балета. Он работал в одиночку, не подпуская к операционному полю никого ближе, чем на метр, требуя только подачи инструментов и абсолютной тишины. Его голос, отдающий приказы, был ледяным, лишённым каких-либо интонаций. Это была его территория, его священнодействие. Гермиона стояла чуть поодаль, готовая в любой момент подать нужный инструмент, её взгляд был прикован к его рукам, впитывая каждое движение. Она видела сложность случая, видела, как каждая секунда на счету, как нервы пульсируют под тончайшим лезвием скальпеля. Внутри неё боролись профессиональное восхищение и жгучее желание помочь, быть не просто статистом, а частью этого процесса спасения. И в самый критический момент, когда нужно было аккуратно отделить последний тяж опухоли от жизненно важного сосуда, Северус на долю секунды оторвал взгляд от микроскопа. Его чёрные глаза, за стеклами увеличительных линз, встретились с её взглядом. Он прочитал в нём не просто внимание, а ту самую острую, голодную до дела интеллигентность, которую когда-то ценил в ней как ученице. Пауза длилась меньше секунды. Потом он, не меняя выражения лица, смягчил голос. Не стал тёплым — он никогда не был тёплым. Но в нём исчезла та ледяная сталь, что резала воздух. Он стал… инструктивным. — Грейнджер, — произнёс он, и все в операционной замерли, услышав не приказ, а обращение. — Бери зажимы. Микрохирургические. И помоги мне удержать этот сосуд. Если будешь всегда только смотреть — хирургом не станешь никогда. Тебе нужна практика. Сейчас. Это было не предложение. Это было допущение. Разрешение пересечь невидимую черту и вступить в самое святое святых — в пространство между его руками и жизнью пациента. Гермиона не колебалась ни мгновения. Её собственная рука, тренированная и уверенная, протянулась, приняла из рук хирургической сестры крошечные, блестящие зажимы. Она сделала шаг вперёд, к столу, в зону его абсолютного контроля. Их плечи почти соприкоснулись. Она увидела операционное поле вблизи — хрупкую, пульсирующую реальность человеческой анатомии. — Держи здесь, — его голос прозвучал прямо у неё уха, тихо, только для неё. — Не дави. Просто фиксируй. Не дыши на поле. Она кивнула, сосредоточив всё своё существо на кончиках инструментов и на том участке живой ткани, который теперь был её ответственностью. Её дыхание стало ровным и поверхностным, руки — недвижными, как скала. Она стала продолжением его замысла, живым фиксатором, освободившим его вторую руку для самого тонкого завершающего манёвра. В операционной воцарилась гробовая тишина, нарушаемая лишь биением сердца на мониторе. Все остальные — анестезиолог Лео, операционные сёстры — застыли, наблюдая за немыслимым. Доктор Принц допустил кого-то к своему столу во время сложнейшей операции. Более того, он поручил ей часть работы. Северус закончил отсечение. Гермиона, почувствовав лёгкое движение, тут же ослабила зажимы и аккуратно убрала их. Он кивнул, один раз, коротко, и принялся накладывать швы, его движения снова стали стремительными и автономными. Но дело было сделано. Когда последний шов был наложен и он отступил от стола, снимая перчатки, в воздухе повисло коллективное, немое изумление. Лео перевёл взгляд с Гермионы на Снейпа и обратно, его брови почти ушли в волосы. Операционные сёстры переглянулись. Северус же, как будто ничего необычного не произошло, бросил использованные перчатки в контейнер для отходов. — Операция завершена. Послеоперационный протокол стандартный. Грейнджер, — он повернулся к ней, и в его глазах, уже без увеличительных стёкол, промелькнуло что-то, что могло быть отдалённым подобием одобрения. — Ваша помощь была… адекватна. В следующий раз будьте готовы к большему. И он вышел из операционной, оставив после себя не только спасённую пациентку, но и новый, громкий, беззвучный факт в мифологии Линкса. Гермиона Грейндер не просто ассистировала. Она оперировала рядом с Принцем. И он сам её к этому допустил. Это был не шаг вперёд. Это был прыжок через пропасть. И все это видели.

***

Последние дни перед праздником пролетели в привычном, почти гипнотическом ритме работы. Сложные операции, обходы, бумаги — всё это создавало иллюзию нормальности, за которой можно было спрятать тяжёлый груз предстоящего вечера. Они отработали дневную смену 24-го числа, и клиника опустела, погрузившись в праздничную тишину. На прощание они лишь обменялись короткими, кивками — не «доктор Принц» и «Грейнджер», а просто взглядами, в которых читалось общее понимание: сегодня вечером. Граница рабочих отношений была соблюдена до последней секунды. Гермиона, выйдя на холодную улицу, не пошла прямо домой. Её ноги сами понесли её в супермаркет. Она двигалась между полками с целеустремлённостью, лишённой настоящей радости. Две бутылки того самого недорогого, но крепкого виски. Продукты к праздничному столу: хороший стейк, картофель, зелень, что-то на десерт. Покупки были механическими, будто она собирала реквизит для пьесы, в которой не знала своей роли. Потом, уже на улице её шаги замедлились. Она свернула в сторону, к маленькому, уютному книжному магазину, что работал даже в сочельник. Зашла внутрь, обнятая запахом старой бумаги и кофе. Она сама не знала, зачем. Может, чтобы убить время? Найти отвлекающую литературу по медицине? Но её взгляд, блуждая по полкам, упал не на научные тома. На отдельной полке, среди коллекционных изданий, лежала тонкая книга в потёртом, но благородном переплёте тёмно-синего цвета с вытисненными золотыми звёздами. «Маленький принц». Издание было старым, на хорошей бумаге, с изящными, немного наивными иллюстрациями. Она взяла её в руки. Страницы пахли временем. Это была сказка. О взрослых, которые забыли, что значит быть ребёнком. О дружбе, ответственности, одиночестве и о том, что «ты навсегда в ответе за всех, кого приручил». Её пальцы сжали переплёт. Мысль мелькнула ясно и неопровержимо: Он поймёт. Поймёт все эти аллегории о одиноких королях на своих астероидах, о фонарщиках, верных своему долгу, о лисах, которых нужно приручать, и о розах, которые требуют заботы, потому что они — твои. Это не была книга для праздного чтения. Это был ключ. К его замкнутому миру. К его боли. К его странной, неуклюжей попытке «приручить» её своим молчаливым пианино, своей защитой, своим разрешением войти в кабинет. Она даже не колебалась. Купила книгу. А потом, у кассы, взяла ещё и лист плотной, красивой упаковочной бумаги с серебристым узором, похожим на зимний иней. Только выйдя на улицу с пакетом, в котором лежали виски, еда и этот тихий, взрывоопасный подарок, она осознала, что сделала. Она купила подарок для Северуса Снейпа. Не из вежливости. Не как коллега. А как человек, который хотел подарить другому человеку… понимание. И, возможно, надежду. Хрупкую, как страницы старой книги, но настоящую. С этим осознанием и с тяжёлым пакетом в руках она пошла домой, по тротуару, усыпанному искрящимся снегом. Зажжённые окна домов, гирлянды, смех за стенами — всё это было частью другого мира. Её мир сейчас был здесь, на этой тихой улице, с двумя бутылками виски и старой сказкой в сумке, которая вела её к дому, где в эту ночь не должно было гореть снотворное молчание, а должно было случиться что-то новое. Что-то страшное и необходимое. Гермиона ещё раз проверила духовку, где томлился картофель, поправила салфетку на маленьком столе в гостиной, который она накрыла на двоих. Сердце билось неприлично громко, и она пыталась заглушить его стуком посуды и шумом вентилятора над плитой. На ней была её единственная по-настоящему праздничная пижама — тёмно-зелёная, мягкая, с вышитыми на груди оленями, подарок родителей из прошлой, уже почти нереальной жизни. Сверху — простой кухонный фартук, на плече повисло полотенце, волосы были собраны в небрежный, уже начинающий расползаться пучок. Она была дома. И была собой — не доктором Грейнджер, не героиней войны, а просто женщиной, готовящей ужин в сочельник. Именно в этот момент, когда она вытирала руки о полотенце, раздался тот самый, твёрдый и уверенный стук. Он пришёл. Ранее, чем она ожидала. Она открыла дверь. Северус Снейп стоял на пороге. Не в своём обычном тёмном облачении затворника или белом халате хирурга. Он был в простой, но безупречно отглаженной и сидящей по фигуре белой рубашке и тёмных брюках. В руках он держал два предмета: аккуратный свёрток в изящной серебристой бумаге, перевязанный тёмно-зелёным шнуром, и знакомую бутылку виски, к горлышку которой была привязана плитка дорогого чёрного шоколада. Но всё это Гермиона заметила позже. Потому что в первую секунду она увидела его лицо. А он увидел её. Его обычно бесстрастные черты дрогнули. Тёмные глаза, привыкшие сканировать мир на предмет угроз и несоответствий, расширились на долю секунды. Его губы, плотно сжатые, слегка приоткрылись, будто он собирался что-то сказать, но слова застряли. Он смотрел на неё — на эту домашнюю, уютную, притягательную картину. На пижаму с оленями, на выбившиеся из пучка пряди волос у висков, на фартук, на след муки на щеке. Он видел не ассистента, не соседку, не бывшую ученицу. Он видел женщину в её самом простом, самом настоящем и потому невероятно красивом воплощении. Красота была не в идеальности, а в этой тёплой, живой, немного неловкой реальности. Этот немой взгляд, полный чистого, неподдельного удивления и чего-то более глубокого, длился всего мгновение. Затем он моргнул, и маска вернулась на место, но уже не прежняя ледяная броня, а что-то более мягкое, с трещинкой смущения. — Я… полагаю, я немного поторопился, — произнёс он, и его голос звучал чуть хриплее обычного. Он протянул ей свёрток и бутылку, отводя взгляд куда-то за её плечо, вглубь дома, будто изучая обстановку. — Это… на случай, если ваши запасы окажутся недостаточными. И… небольшой знак… признательности. За… украшение кабинета. Он вручил ей подарки. Его пальцы на мгновение коснулись её ладони, и прикосновение было тёплым, совсем не таким холодным, как стекло бутылки. Гермиона приняла дары, чувствуя, как жар поднимается к её собственным щекам под его всё ещё оценивающим, но теперь уже иным взглядом. — Входите, пожалуйста, — сказала она, отступая и пропуская его внутрь. — Ужин почти готов. И… спасибо. Он переступил порог, и его присутствие наполнило маленький дом не тревогой, а странным, торжественным спокойствием. Он был здесь. В её доме. В белой рубашке. С подарком. И он смотрел на неё так, как не смотрел никогда. А она стояла перед ним в рождественской пижаме, чувствуя себя уязвимой, смущённой и по-странному… счастливой. Вечер, полный невысказанных слов и старой боли, только начинался, но первый, самый трудный шаг — позволить другому увидеть себя настоящим — был уже сделан. Обоими. Северус принял сложенную ткань, и его взгляд, полный немого укора и крайнего неодобрения, мог бы испепелить камень. Но Гермиона уже научилась читать за этим взглядом. Она видела не столько гнев, сколько глубочайшее, паническое смущение от самой ситуации — от этой домашней близости, от просьбы, от её наглой инициативы. — Северус, это просто пижама, — повторила она, и в её голосе звучала не просьба, а мягкая, но неотвратимая уверенность. — В рубашке ты испачкаешься жиром или соусом. Надеюсь, ты поможешь мне закончить с ужином? Мне нужны сильные руки, чтобы перемешать картофельное пюре. Он стоял, сжимая в руках мягкую ткань, и казалось, внутренний спор в нём достиг апогея. С одной стороны — железная привычка к контролю, к дистанции, к безупречному внешнему виду. С другой — её простой, нелепый логический аргумент и это тёплое, ожидающее выражение на её лице. Она не издевалась. Она приглашала. В самую обыденную, бытовую часть своего вечера. Он не сказал ни слова. Просто резко развернулся и направился в ванную комнату, чтобы переодеться, захлопнув дверь с таким видом, будто отправлялся не на смену одежды, а на казнь. Гермиона осталась стоять на кухне, и внезапный, почти детский приступ счастья охватил её. Она подавила смешок, прикусив губу. Он согласился. Он, Северус Снейп, сейчас переодевается в рождественскую пижаму с оленями, чтобы помочь ей готовить ужин. Это была победа не над ним, а над тем морем одиночества и формальностей, что разделяло их. Это был крошечный, абсурдный и бесценный прорыв. Когда дверь открылась, она старалась не смотреть сразу. Услышала его шаги, потом — замерла. Она обернулась. Он стоял в дверном проёме. Белая, отглаженная рубашка и строгие брюки сменились на тёмно-зелёную, мягкую ткань, усеянную вышитыми оленями. Рукава были чуть коротковаты, обрисовывая его худощавые запястья. Он выглядел… нелепо. И в то же время — уязвимо и по-человечески. Его лицо было каменной маской презрения к собственной персоне, но уши горели ярко-алым румянцем. — Не говори ни слова, Грейнджер, — прорычал он, но угроза была пустой. В его глазах читалось смущение, граничащее с паникой. — Ничего не скажу, — пообещала она, подавляя улыбку, и протянула ему огромную миску с варёным картофелем и толкушку. — Вот. Нужно превратить это в нечто съедобное. Без волшебства. Старомодным способом. Он взял инструменты, будто это были хирургические инструменты для вскрытия, и с видом величайшей концентрации приступил к делу. И вот они стояли рядом на её маленькой кухне: она, управляющаяся со стейком на сковороде, и он, методично и с неожиданной тщательностью превращавший картофель в однородную массу. Тишину нарушила она. Голос её стал тише, задумчивее. — В прошлое Рождество, — начала она, помешивая соус, — родители наготовили столько еды, что хватило бы на маленькую армию. Индейка, пять видов пирогов, пудинг… Я думала, буду питаться этим всю неделю. — Она усмехнулась, но в усмешке была грусть. — А потом… потом я просто ушла. Оставила всё в холодильнике. Им, наверное, пришлось всё это раздавать соседям. Она говорила не для того, чтобы вызвать жалость. Просто делилась кусочком своего прошлого, той нормальной жизни, которую она бросила. Делилась с ним — человеком в такой же нелепой пижаме, который сейчас с упорством, достойным лучшего применения, давил картошку. Он не ответил сразу. Только глубже вжал толкушку в миску. — Расточительно, — прокомментировал он наконец своим обычным сухим тоном, но без осуждения. — Но понятно. Иногда… физическое присутствие еды лишь подчёркивает отсутствие всего остального. Это было больше, чем просто констатация. Это было понимание. Он понял, о чём она на самом деле: не о еде, а о том пустом месте за праздничным столом, которое она не смогла заполнить, пока не сбежала. Он закончил с пюре, поставил миску на стол и вытер руки о фартук (о, Боже, он использовал фартук!) с видом человека, выполнившего сложную миссию. — Готово. Приемлемая консистенция. — Идеально, — улыбнулась она, и на этот раз улыбка была тёплой и искренней. — Спасибо, Северус. Он кивнул, отводя взгляд, но уголок его рта дёрнулся. Возможно, это тоже была улыбка. Самая крошечная, самая неуверенная, но самая настоящая. В воздухе на кухне теперь пахло не только готовящейся едой, но и чем-то новым — совместным бытом, общими воспоминаниями (пусть и рассказанными лишь одним из них) и тихим, обретённым комфортом от того, что можно быть нелепым, уязвимым и просто быть рядом, даже в пижаме с оленями. Ужин был перенесён на маленький стол в гостиной, у самой ёлки. Простые, но вкусные блюда, две свечи, мерцающие в полумраке, и тихий гул телевизора, где показывали какую-то бессмысленную рождественскую передачу — просто для фона, чтобы заполнить тишину, которая могла стать слишком громкой. Они только сели, ещё не притронувшись к еде, как тишину разорвал настойчивый звонок мобильного телефона Гермионы. Она вздрогнула, отложила вилку и посмотрела на экран. «Мама». В Сиднее, где сейчас жили её родители, начинался ранний рождественский день. — Извините, — пробормотала она, вставая и отходя к окну. Северус лишь кивнул, делая вид, что полностью поглощён изучением узора на скатерти. — Привет, мам, — голос Гермионы прозвучал неестественно высоко, стараясь быть лёгким. — С Рождеством! Как вы там? Её мать, голос которой был слышен даже через динамик — тёплый, обеспокоенный, — принялась расспрашивать о погоде, о здоровье, о том, как идёт новая работа. Гермиона отвечала односложно, кивая, хотя её мать этого не видела. И тогда прозвучал вопрос, которого она бессознательно ждала и боялась: — ...а с кем ты празднуешь, дорогая? Всё-таки первый год в новом доме, в новом городе... Ты не одна? Гермиона замерла. Её взгляд метнулся через комнату к Северусу. Он сидел неподвижно, но его поза выдавала предельную концентрацию. Он не подслушивал нарочно, но в тишине комнаты слова были слышны отчётливо. «С кем ты празднуешь?» Правда была проста и невероятна: «С моим бывшим профессором зельеварения, который на самом деле жив, стал нейрохирургом, живёт через дорогу, и сейчас сидит у меня за столом в пижаме с оленями». Но эту правду нельзя было произнести. — Я… я не одна, мам, — сказала она наконец, и её голос дрогнул. Она смотрела на Северуса, и в его глазах, поймавших её взгляд, она прочитала что-то вроде понимания и… поддержки? — У меня… есть друг. Коллега. Мы… работаем вместе. И решили не оставаться в одиночестве сегодня. — О, это чудесно! — в голосе матери прозвучало настоящее облегчение. — Молодой человек? Гермиона почувствовала, как горит лицо. — Нет-нет, мам, просто… друг. Очень хороший друг. — Она снова посмотрела на него. Он опустил глаза, но уголок его рта, казалось, дёрнулся. «Очень хороший друг» в рождественской пижаме. Абсурд. Они поговорили ещё минуту, мать послала традиционные поцелуи и пожелания, и, наконец, связь прервалась. Гермиона опустила телефон и медленно вернулась к столу. Тишина в комнате теперь была иной, наполненной эхом того разговора. — Родители? — тихо спросил Северус, не глядя на неё, накладывая себе картофельное пюре с неестественной тщательностью. — Да. Из Сиднея. — Они беспокоятся, — констатировал он. Это не был вопрос. — Да, — выдохнула она, садясь. — Они спрашивали, с кем я. Он положил ложку, и его взгляд стал тяжёлым, пронзительным. — И что же вы ответили, Грейнджер? В его голосе не было вызова. Был лишь интерес. И какая-то странная уязвимость. Он хотел знать, как она определила его в своей вселенной для своей семьи. — Что я не одна, — тихо сказала она, глядя прямо на него. — Что со мной… очень хороший друг. Слова повисли между ними. «Очень хороший друг». Это было больше, чем «коллега» или «начальник». И меньше, чем… что-либо ещё. Но это было правдой. Самой чистой правдой, которую она могла позволить себе в тот момент. Он молчал, переваривая это. Потом медленно кивнул, и в его глазах промелькнуло что-то сложное — признание, облегчение, может быть, даже крошечная благодарность. — Адекватный ответ, — произнёс он наконец, и снова взялся за вилку. — Теперь ешьте, пока не остыло. Холодный стейк — гастрономическое преступление. И снова они вернулись к еде, но атмосфера за столом изменилась. Телевизор бубнил по-прежнему, но его уже не слышали. Было только это новое, хрупкое знание: для внешнего мира, для её матери, он был её «очень хорошим другом», с которым она не хотела быть одной в Рождество. И для них самих это определение, такое простое и такое ёмкое, вдруг обрело вес и значение. Оно стало мостом между прошлым, где они были профессором и ученицей, и этим странным, тёплым настоящим у ёлки, где они были просто двумя людьми, разделяющими ужин и тишину.