Мишура 16

Месяц пролетел в вихре работы, тишины и странного, новообретённого, но хрупкого равновесия. Северус Принц вёл себя так, будто того утра на её пороге, её истерики и своих собственных слов никогда не было. Он был скуп на эмоции, точен в указаниях, саркастичен в меру и абсолютно безупречен в своём профессиональном царстве. Только самые внимательные — такие как Элеонора, а теперь, кажется, и Лео — могли уловить едва заметное смягчение в его обращении с Гермионой. Не в словах, а в мелочах: в том, как он чуть дольше ждал, пока она найдёт нужный файл, или в том, как он перестал комментировать её привычку пить какао по утрам. За окнами Линкса лежал снег, чистый и холодный. Улицы пестрели гирляндами, витрины магазинов сверкали, и в воздухе витало предвкушение праздника. Даже в строгих стенах клиники появились признаки Рождества: гирлянды с мягким белым светом висели вдоль коридоров, на стойке медсестёр красовалась небольшая, вкусно пахнущая ель, украшенная серебристыми шарами и бантами. Инициаторами украшений были, конечно, Элеонора и Гермиона. Они действовали как тихий, но решительный десант праздничного духа. Единственным местом, оставшимся неприкосновенным, был кабинет доктора Принца. Туда даже не пытались зайти с гирляндой — это было равносильно вторжению на минное поле. На двери висела незримая, но всем понятная табличка: «Вход для мишуры воспрещён». Сейчас Гермиона сидела в небольшой столовой для персонала за столом с Лео и Элеонорой. Они делились сэндвичами и лёгкими сплетнями, смеялись над попыткой доктора Боба нарядиться Сантой для маленьких пациентов. Воздух пах кофе, хвоей и тёплой, почти домашней атмосферой, которая иногда, вопреки всему, возникала в этих стенах. Именно в этот момент дверь открылась, и в столовую вошёл он. Северус Принц. В своём тёмном халате, с безупречной осанкой. Его появление само по себе вызвало почти физическую волну тишины, прокатившуюся по комнате. Он не часто появлялся здесь. Его взгляд, холодный и оценивающий, скользнул по помещению и остановился на их столе. Не говоря ни слова, он подошёл и, к изумлению всех троих, подсел. Не просто пристроился с краю, а занял пустой стул прямо напротив Гермионы. Он поставил перед собой чашку чёрного чая, которую принёс с собой. Лео чуть не поперхнулся своим бутербродом. Элеонора лишь приподняла бровь, сохраняя невозмутимость, но в её глазах мелькнула искорка острого интереса. Северус сделал глоток чая, затем его взгляд, тяжёлый и неспешный, обвёл их троих. — Украшения в клинике, — начал он своим ровным, лишённым интонации голосом, — выполнены на приемлемом уровне. Без излишней вульгарности. Это похвально. Он сделал паузу, словто давая им переварить этот почти комплимент. Потом его глаза остановились на Гермионе, и в них, казалось, промелькнуло что-то вроде отдалённой, сухой искры. — Однако мой кабинет производит диссонирующее впечатление на фоне общего… праздничного антуража. Элеонора едва сдержала улыбку. Лео замер, как мышь перед удавом, не зная, как реагировать. — Поэтому, — продолжил Северус, отпивая ещё чаю, — я поручаю вам, — его взгляд скользнул от Элеоноры к Гермионе, — исправить это упущение. Вы можете украсить его. — Он поднял руку, пресекая возможный восторг или недоумение. — Совсем чуть-чуть. Без мишуры. Без мигающих огней. Без… всего этого. — Он с лёгким отвращением махнул рукой в сторону коридора, где мигала разноцветная гирлянда. — Еловая ветвь. Одна. И, возможно, — он почти неохотно добавил, — что-нибудь серебристое. Сдержанное. Чтобы не нарушало рабочий процесс. Он произнёс это так, как будто отдавал распоряжение о проведении сложной стерилизации, а не о рождественском украшении. Но смысл был ясен: он открывал дверь. Немного. Всего на крошечную щель. И впускал их — а точнее, её — в свою самую охраняемую цитадель с миссией, которая не имела никакого отношения к медицине. Гермиона сидела, забыв о своём сэндвиче, и смотрела на него. Месяц молчания, месяц видимой нормальности — и вот этот неожиданный, странный жест. Разрешение войти в его пространство не как ассистентке, а как… кому? Декоратору? Человеку, которому он доверяет изменить, пусть и минимально, свою среду? — Мы… позаботимся, доктор Принц, — наконец нашла слова Элеонора, её голос звучал ровно, но в нём чувствовалось удовлетворение. — Сдержанно и со вкусом. — Разумеется, — буркнул он, поднимаясь. Он отпил последний глоток чая, его взгляд ещё раз, быстрый и всевидящий, скользнул по лицу Гермионы, будто проверяя её реакцию. — Чтобы было сделано к концу дня. Без фанатизма. И он ушёл, оставив за собой стол в состоянии лёгкого шока и тишину, которая тут же взорвалась тихим, взволнованным шёпотом Лео: — Чёрт возьми… он что, только что сам предложил украсить свою пещеру? Кто он и что сделал с нашим Ледяным Монархом? Элеонора улыбнулась, глядя на дверь, в которую он вышел, а потом перевела взгляд на Гермиону. — Ну что, дизайнер, — сказала она с лёгкой усмешкой. — Похоже, у нас сегодня особо важная миссия. Нужно найти самую аскетичную, самую серебристую и самую не-праздничную рождественскую ветвь на свете. Гермиона медленно кивнула, но её мысли были далеко. Он не просто разрешил украсить кабинет. Он попросил их, её, сделать это. Это был крошечный, почти невидимый миру шаг. Но для них, после всего, что было, это было как поднятие флага на завоёванной территории. Территории его одиночества, в которое он теперь допустил — совсем чуть-чуть — немного зелени и серебра. И её присутствие. Стоя перед знакомой дверью с лаконичной табличкой, Элеонора внезапно остановилась. Она передала Гермионе небольшую коробку с тем самым «сдержанным» декором — тонкую серебристую ленту, несколько миниатюрных матово-белых шаров и, конечно, ту самую скромную, но пушистую еловую ветвь. — Я дальше не пойду, — сказала она просто, без объяснений. Её взгляд был тёплым и понимающим. — Это твоя работа. И твоё… право. Она развернулась и ушла, оставив Гермиону одну на пороге его крепости. Секунду та колебалась, затем глубоко вдохнула и тихонько надавила на ручку. Дверь поддалась бесшумно. Внутри царил знакомый, почти стерильный порядок. Воздух пах старыми книгами, кожей и едва уловимыми травяными нотами. Всё лежало на своих местах: идеально ровные стопки бумаг, выстроенные в линию ручки, монитор, стоящий под строгим углом. И на столе, по-прежнему повёрнутая к креслу хозяина, — та самая серебряная рамка. Гермиона на мгновение застыла, её взгляд прилип к загадочному предмету. Что там? Фотография Лили? Его собственное, более молодое лицо? Или что-то совсем иное, не связанное с магическим прошлым? Она чувствовала почти физическое желание подойти, повернуть рамку, наконец-то узнать. Но она сжала коробку в руках и отвернулась. Нет, — сказала она себе. — Он должен показать сам. Если захочет. Она двинулась к окну, стараясь не шуметь. Поставила небольшую стремянку и принялась за работу. Она действовала с той же тщательностью, с какой готовилась к операции. Серебристая лента легла по краю рамы ровной, ненавязчивой линией. Несколько матовых шаров она подвесила на почти невидимых нитях, чтобы они едва касались стекла и лишь изредка, от движения воздуха, тихо позванивали. Еловую ветвь она аккуратно закрепила сбоку от шторы, так, чтобы её свежий, хвойный запах смешался с привычными ароматами кабинета, но не доминировал. Всё это время она чувствовала спиной присутствие той рамки. Она была как магнит, притягивающий её внимание, но Гермиона упрямо смотрела только на окно, на снег за ним, на свои руки, завязывающие аккуратный бант. Именно поэтому она не услышала, как бесшумно открылась дверь и как он вошёл. Северус Принц остановился у порога, наблюдая за ней. Он видел её сосредоточенность, её осторожные движения, её сознательное нежелание оглядываться на его стол. В его обычно непроницаемом взгляде мелькнуло что-то сложное — признательность? Удивление? Глубокое, невысказанное понимание того, что она уважает его границы даже здесь, в его логове, куда он сам её допустил. Он сделал несколько бесшумных шагов вглубь кабинета, остановившись прямо за её спиной, пока она, закончив, любовалась своей работой, сжав в руке остаток ленты. Гермиона, удовлетворённая, наконец обернулась, чтобы сойти со стремянки. И увидела его. Он стоял так близко, что она почти врезалась в него. Испуг, резкий и неожиданный, всколыхнулся в груди. Она ахнула, потеряла равновесие на узкой ступеньке, её руки беспомощно взметнулись в воздухе. Падение было стремительным, но коротким. Его руки — быстрые, точные, сильные — поймали её прежде, чем она успела осознать само падение. Он не просто подхватил её под мышки. Он принял её вес на себя, мягко, почти бесшумно сняв со стремянки и плавно опустив на пол. Её спина на миг прижалась к его груди, она почувствовала твёрдость его тела и тепло сквозь ткань халата, прежде чем он аккуратно отпустил её, убедившись, что она стоит устойчиво. Всё произошло за считанные секунды. Тишина в кабинете теперь была звонкой от недавнего испуга и этого внезапного, близкого контакта. Гермиона, всё ещё слегка дрожа, обернулась к нему, её глаза были широко раскрыты. Он уже отступил на шаг, восстанавливая привычную дистанцию. Его лицо было серьёзным, но без гнева или раздражения. — Я не намерен объяснять правила техники безопасности при работе на высоте человеку с двумя высшими образованиями, Грейнджер, — произнёс он сухо, но в его глазах, пристально смотрящих на неё, не было привычной колкости. — Украшения… адекватны. Не отвлекают. Он кивнул в сторону окна, где её скромная работа выглядела органичной частью строгого интерьера. Потом его взгляд на мгновение скользнул к своему столу, к серебряной рамке, а затем вернулся к ней. В этом взгляде был невысказанный вопрос и, возможно, ответ: «Ты не посмотрела. Спасибо». — Вы свободны, — сказал он, отворачиваясь к своему креслу, давая понять, что инцидент исчерпан. Но для Гермионы это было больше, чем просто избежание падения. Это был ещё один шаг. Шаг, в котором он поймал её не только физически, но и в том символическом пространстве доверия, которое медленно, по крупицам, выстраивалось между ними. И она, стоя на полу его кабинета, чувствовала, как её сердце бьётся уже не от страха, а от чего-то иного, тёплого и тревожного одновременно.

***

Неожиданно ранний конец рабочего дня оставил ощущение странной, незаслуженной свободы. Гермиона, движимая привычкой, заехала в магазин. Её руки, будто помня старый маршрут, сами повели её в отдел с алкоголем. Она остановилась перед полками, её взгляд зацепился за бутылку недорогого, но крепкого виски. Не огненвиски, нет. Что-то маггловское, грубое и простое. То, что могло заглушить не кошмары прошлого, а странную, щемящую пустоту настоящего и неопределённость будущего. Она взяла бутылку, добавила к ней пакет с продуктами на неделю и отправилась домой. Дом встретил её тишиной, которую теперь нарушали только её шаги. Разгружая пакеты, она заглянула в кладовку — ту самую, где хранились остатки жизни бабушки Уилкинс. И там, в картонной коробке, пыльной, но целой, она нашла их. Ёлочные игрушки. Немного потрёпанные, старомодные: стеклянные шары с потускневшей позолотой, фигурка ангела с отклеенным крылом, пучки серебристой, давно потерявшей блеск мишуры. Они пахли нафталином и воспоминаниями о другом Рождестве, в другом доме, с другим человеком. Она стояла на коленях перед открытой коробкой, и внезапное, острое желание пронзило её — желание не просто выживать в этом доме, а жить в нём. Хотя бы попытаться. Украсить его. Заполнить светом и запахом хвои ту пустоту, что зияла в её собственной душе. Решение созрело мгновенно. Она поднялась, стряхнула пыль с рук. «Нужно купить ёлку. Сейчас же». Это был не рациональный план. Это был порыв. Порыв против уныния, против одиночества, против призраков, которые шептались в углах. Она снова накинула пальто, выскочила на улицу, где уже сгущались зимние сумерки, и направилась к фермерскому рынку на окраине городка, где, как она помнила, продавали живые ёлки. Она выбрала не самую пушистую и не самую высокую. Скромную, немного асимметричную ель, но с яркой, сочной хвоей, которая чудесно пахла лесом и обещанием праздника. С трудом втащив её в дом (волшебную палочку она, конечно, не использовала — слишком рискованно), она установила дерево в углу гостиной. Маленький телевизор в углу гостиной бубнил бессмысленным сериалом, мерцая в полумраке комнаты. Гермиона не следила за сюжетом. Она сидела, поджав ноги на диване, и медленно, почти ритуально, отпивала из стакана дешёвый виски. Огненная струя обжигала горло, согревала изнутри, но не приносила покоя. Она обдумывала всё: странный месяц относительного спокойствия, его разрешение украсить кабинет, её собственную попытку устроить праздник в одиночестве. Мысли путались, смешиваясь с алкогольным туманом. Именно в этот момент, когда тишина дома стала почти звенящей, раздался стук в дверь. Твёрдый, уверенный, не терпящий возражений. Не Лео, не Элеонора. Она знала этот стук. Сердце ёкнуло, но двинулась она без колебаний. Поставила стакан, прошла по коридору и открыла дверь. На пороге стоял Северус. Без пальто, в том самом тёмном свитере, в котором она видела его утром. В одной руке он держал бутылку. Не элитный, а точно такое же недорогое, крепкое виски, как у неё. Его лицо в свете уличного фонаря было непроницаемым, но в напряжённых плечах читалась какая-то нерешительность, совершенно ему не свойственная. Они не сказали ни слова. Она просто отступила, пропуская его внутрь. Он вошёл, закрыв дверь за собой, и его взгляд скользнул по прихожей, по открытой дверце в гостиную, где мерцал телевизор и стояла голая, ещё не украшенная ёлка. Тишина в маленьком доме стала плотной, насыщенной. Они стояли друг напротив друга в тесном коридоре, и этот немой обзор длился несколько вечностей. В его чёрных глазах она искала и не находила привычной насмешки или холодности. Было что-то иное — сложное, тяжёлое, возможно, даже стеснительное. Наконец он резко развернулся, как будто передумав, и потянулся к ручке двери, чтобы уйти. Словно этот порыв, который заставил его пересечь улицу с бутылкой в руке, был ошибкой. — Северус. Его имя сорвалось с её губ тихо, но ясно. Он замер. — Останься, — сказала она, и её голос звучал твёрже, чем она ожидала. Алкоголь и одиночество придали ей смелости. — У нас… одинаковый вкус на отчаянные меры, — кивнула она на бутылку в его руке. — Выпьем. И… помоги мне её нарядить. Одной как-то не справляется дух праздника. Она не знала, откуда взялись эти слова. Возможно, от того же места, откуда взялось желание купить ёлку. От потребности прорвать это ледяное молчание между ними, превратить эту неловкую, тяжёлую близость во что-то… простое. Пусть ненадолго. Он медленно повернулся назад, его взгляд скользнул с неё на ёлку в гостиной, потом снова на неё. В его глазах мелькнула тень чего-то, что могло бы быть удивлением, а могло — и слабым подобием улыбки. — Ты приобрела древесный саженец, — констатировал он сухо. — И предполагаешь, что я обладаю навыками его… декорирования. — У вас есть навык делать невыполнимые вещи выполнимыми, — парировала она, уже поворачиваясь и ведя его в гостиную. — А это всего лишь ёлка. Он последовал за ней, поставив свою бутылку рядом с её на кухонном столе. Они стояли перед скромным деревцем, и на секунду ситуация показалась ей до абсурда сюрреалистичной: Северус Снейп в её гостиной, готовый наряжать рождественскую ёлку. Она протянула ему коробку со старыми игрушками. Он взял одну — того самого потертого ангела с отклеенным крылом, — разглядывая её с видом учёного, изучающего странный биологический образец. — Сентиментально, — произнёс он, но повесил ангела на самую крепкую ветку у ствола, аккуратно поправив ему «одеяние». Так они и начали. Молча, изредка обмениваясь бутылкой, чтобы налить в стаканы. Он вешал игрушки с хирургической точностью, выдерживая симметрию и баланс. Она — более хаотично, но с энтузиазмом. Мишура, которую она хотела набросить пучками, была им разобрана и развешана тонкими, аккуратными прядями, так что она блестела, не крича. Это был самый странный, самый тихий и самый мирный ритуал в её жизни. Не было нужды говорить о прошлом, о кошмарах, о работе. Был только хрустальный звон старых шаров, запах хвои и виски, и его присутствие — не как угрозы или начальника, а как… соучастника. Человека, который тоже, видимо, в этот вечер не смог остаться в одиночестве со своими мыслями и бутылкой, и выбрал прийти с ней — с такой же бутылкой и молчаливым предложением разделить тишину и это простое, земное дело. Когда последний стеклянный шар занял своё место и мишура легла ровными, блестящими прядями, в комнате воцарилась странная, довольная тишина. Ёлка, скромная и асимметричная, преобразилась. Она светилась в полумраке неярким, тёплым блеском старых украшений, и её хвойный запах смешивался с лёгким ароматом виски и чего-то ещё — мира, быть может. Гермиона отступила на шаг, кивнула в сторону кухни и исчезла за дверью. Северус остался стоять перед деревом, его непроницаемый взгляд скользил по игрушкам, будто анализируя проделанную работу. Ничего не было сказано, но в сжатых кулаках и чуть расслабленных плечах читалось некое подобие удовлетворения. Задача выполнена. И выполнена хорошо. На кухне послышался лёгкий стук ножа, шипение тостера. Гермиона действовала быстро, почти на автомате. Не изысканный ужин, а простая, честная еда после общего дела: два сэндвича с сыром и ветчиной, подрумяненные до хруста, и тарелка с тёмным, почти чёрным виноградом, припорошенным инеем с улицы. Она не стала накрывать на кухне. Вместо этого вернулась в гостиную, где он всё ещё стоял у ёлки, и разложила всё на низком столике перед диваном. Не «сервировала» — просто поставила тарелки, стаканы, бутылки. Это было неформально. По-домашнему. И в этой простоте, в этой нарочитой обыденности после совместного ритуала украшения, было больше доверия и близости, чем в любой церемонии. Она села на пол, прислонившись к дивану, и жестом пригласила его. Место было странно комфортным — не парадным, не официальным, а именно тем, где можно было просто быть. В свете ёлочных огней и мерцающего телевизора (она его, наконец, выключила) его черты казались мягче, а тени под глазами — глубже. — Утолим жажду и голод, — сказала она просто, отламывая кусок сэндвича. Не «доктор Принц», не «Северус». Просто констатация факта, обращённая к сообщнику по этому странному, мирному вечернему перемирию. И в этой обыденности, в этом жесте разделить простую еду за общим, пусть и импровизированным, столом, заключалось что-то более значимое, чем любые слова. Это было продолжение того жеста, что он сделал, придя с бутылкой. Молчаливое соглашение: сегодня вечером здесь, в этом маленьком доме с рождественской ёлкой, они не начальник и подчинённая, не учитель и ученица, не две одинокие тени из прошлого. Они просто два человека, которые вместе нарядили дерево и теперь делят ужин. Всё остальное — за порогом, в холодной ночи. Они сидели на полу, спинами к дивану, в круге тёплого света от гирлянды. Пустые тарелки отодвинуты в сторону, в стаканах плескался остаток янтарной жидкости. Тишина была уже не тяжёлой, а устало-спокойной, наполненной хрустальным звоном шаров при малейшем движении воздуха. Северус смотрел не на ёлку, а на чёрный, безжизненный экран телевизора, будто в его отражении читал какие-то невидимые строки. Виски развязал не язык, но ослабил железную хватку над мыслями. И одна из них, настырная и нежеланная, вырвалась наружу, облечённая в сухой, почти небрежный вопрос: — Каковы ваши планы на Рождество, Грейнджер? Он не смотрел на неё, произнося это. Смотрел в чёрное зеркало экрана, где угадывались их смутные силуэты. Но в его голосе, лишённом обычной колкости, висела какая-то непривычная напряжённость. Не просто вежливый интерес коллеги. Гермиона, уже расслабленная алкоголем и странным уютом вечера, ответила просто, глядя на огоньки: — Никаких. Здесь. Возможно, съем тот же сэндвич и выпью что-нибудь покрепче чая. — Она слегка усмехнулась. — Попытаюсь не кричать во сне, чтобы не нарушать тишину святого вечера. Она сказала это без горечи, как констатацию. Одиночество на Рождество стало для неё почти нормой за эти полгода. Северус молчал. Слишком долго. Потом его пальцы слегка сжали стакан. — Это… нерационально, — произнёс он наконец, и слова звучали вымученно, будто он боролся сам с собой. — Праздник — социальная условность, но полное игнорирование может негативно сказаться на психологическом состоянии, что, в свою очередь, отразится на работоспособности. Это была типичная для него уловка — спрятать личное за ширмой профессиональной необходимости. Но она прозвучала натужно. Слишком натужно. Он наконец повернул голову и посмотрел на неё. В свете гирлянд его глаза, обычно такие тёмные и нечитаемые, казались глубже, в них плавала неуверенность, которую он не мог — или уже не хотел — скрывать. — Клиника будет закрыта. Уголок — тоже. — Он сделал паузу, словно собираясь с духом для следующего, самого трудного шага. — Было бы… логично, если бы вы остались здесь. На Хоторн-роуд. Чтобы в случае… непредвиденных обстоятельств… медицинской природы, — он намеренно выбрал эти неуклюжие, казённые слова, — вы были в зоне досягаемости. Он не сказал «я хочу, чтобы ты была рядом». Он сказал «логично» и «медицинская природа». Но в подтексте, в том, как он смотрел на неё, в напряжении его позы, висела непроизнесённая правда. Он надеялся. В глубине души, в том самом тёмном, заброшенном месте, где он всё ещё позволял себе какие-то чувства, он хотел, чтобы она была здесь. В эту самую, самую одинокую ночь года. Не как ассистентка. Не как соседка. А как… как та единственная душа в этом мире, которая понимала цену тишины и необходимости иногда нарушать её — криком во сне или агрессивной музыкой из окна. Он не представлял этого Рождества без мысли о том, что она там, через дорогу. Одна. И это казалось ему теперь… неправильным. Невыносимым. Он ждал её ответа, не отводя взгляда, и в этой тишине, нарушаемой лишь потрескиванием гирлянды, его немой вопрос звучал громче любого слова. Гермиона смотрела на него долго. Не на его профиль, а прямо в глаза, в ту неуверенность, которую он так яростно пытался спрятать за словами о «работоспособности» и «медицинской необходимости». В свете ёлочных огней его лицо казалось менее резким, а тени под глазами — бездонными. Она видела не Ледяного Монарха и даже не строгого наставника. Она видела человека, который только что сделал невероятно трудный шаг — протянул руку, пусть и в неуклюжей, завёрнутой в колючую проволоку логики, но протянул. И её ответ родился тихим, простым и абсолютно искренним, без намёка на иронию или сомнение: — Я не против провести Рождество вместе, Северус. Его имя, сказанное так просто, без титулов, прозвучало в тихой гостиной как клятва. Он не ответил сразу. Просто тихо, почти невидимо, кивнул. Этот кивок был полон такого глубокого, такого невысказанного облегчения, что у Гермионы внутри всё перевернулось. Он боялся её отказа. Боялся остаться один в эту ночь, как все предыдущие. Он отпил последний глоток виски, поставил стакан на стол с тихим, точным стуком, и снова уставился в чёрный экран. Но теперь его плечи были чуть менее напряжены. — Последние семь лет, — начал он, и его голос был низким, ровным, лишённым эмоций, как если бы он зачитывал постоперационный отчёт, — в канун Рождества я принимал снотворное. Клинически одобренную дозу. — Он сделал паузу, будто оценивая точность формулировки. — Не для того, чтобы уснуть. А для того, чтобы не испытывать… дискомфорта. От тишины. От излишней продуктивности мыслей в этот конкретный временной промежуток. Одиночество в такие дни приобретает излишнюю… рельефность. Снотворное сглаживало этот рельеф. Делало ночь плоской. Безвкусной. Безопасной. Он признавался в этом так же сухо, как мог бы признаться в использовании определённого анестетика. Но за этими клиническими терминами — «дискомфорт», «рельефность», «временной промежуток» — скрывалась целая вселенная тоски. Семь лет химически индуцированного забвения в ту самую ночь, когда весь мир, казалось, собирался вокруг тепла и света. Семь лет выбора между болью одиночества и небытием. И он выбирал небытие. — В этом году, — продолжил он, всё так же не глядя на неё, — снотворное останется в аптечке. — Он произнёс это как окончательное решение, не подлежащее обсуждению. — Это… нерационально, учитывая ваше потенциальное… состояние. Требуется бдительность. Он снова прятал истинные мотивы за ширмой практичности. Он не говорил: «Я не хочу пропустить момент, если тебе снова станет плохо». Или: «Я хочу быть здесь, в сознании, на случай если ты захочешь… не быть одной». Он говорил о «бдительности». Но Гермиона поняла. Поняла всё. Его семь лет химического сна. Его решение не спать в этом году. Его страх и его надежду, упакованные в эти неуклюжие, рациональные фразы. Она не сказала ничего. Просто протянула руку и налила ему ещё немного виски, а затем долила себе. Её движение было молчаливым ответом. Принятием. Его прошлого, его боли, его странного, выстраданного решения провести это Рождество с ней, в трезвом (насколько это возможно) и бдительном сознании. Они сидели в тишине, но теперь это была тишина не одиночества, а общего молчаливого договора. Договора провести самую одинокую ночь года вместе, без снотворного, без побегов, просто будучи двумя одинокими душами в свете ёлочных гирлянд, которые сами нарядили. И в этом была грусть, но была и какая-то новая, хрупкая надежда. Бутылки опустели. Алкоголь, дешёвый и жгучий, сделал своё дело, растворив последние преграды, смыв слои сарказма, профессиональной отстранённости и ледяного контроля. Северус сидел, откинувшись на спинку дивана, его обычно прямой стан слегка согнулся. Он смотрел на Гермиону не оценивающим взглядом начальника и не холодным взором затворника. Он смотрел на неё просто. Человечески. И в его глазах, наконец-то обнажённых, плавала такая глубокая, такая искренняя и горькая боль, что у Гермионы перехватило дыхание. — Трудно признать, — начал он, и его голос, лишённый привычной резкости, звучал хрипло, сбивчиво, — но я… иногда скучаю по нашему миру. Не по войне. Не по страху. По… запаху библиотеки в замке. По определённости зелий. По чувству, что твоё знание… что-то значит. — Он провёл рукой по лицу, и это был жест усталости, а не раздражения. — Я всё ещё надеюсь… что ты вернёшься. К нормальной жизни. К друзьям. К Поттеру. К Уизли. Ты молода, Гермиона. Умна. Талантлива. Ты не должна торчать здесь, в этом захолустье, всю жизнь, работая на меня, ужиная в Уголке и крича по ночам. — Он произнёс это не как упрёк, а как констатацию несправедливости, от которой сжималось сердце. Слёзы, горячие и неудержимые, покатились по её щекам. Она не пыталась их смахнуть. Она видела, как на его ресницах, в уголках его глаз, тоже заблестела влага. Он не плакал. Но слёзы были там. — Я бы хотел, — продолжил он, и теперь в его голосе прозвучала неуклюжая, разбитая нежность, вырвавшаяся наружу вопреки всему, — чтобы ты была счастлива. Встретила бы хорошего парня. Не какого-нибудь… — он запнулся, не называя Фелпса, но подразумевая, — а настоящего. Честного. Который бы не боялся твоего прошлого. Вышла бы замуж. Родила бы детей. Жила бы… полноценно. — Он выдохнул, и в этом выдохе была вся горечь его собственной, украденной жизни. — Тут нечего ловить, Гермиона. Только тишина. И работа. И старые раны, которые никогда не заживут. Он говорил, а слёзы текли и по его лицу теперь, оставляя блестящие дорожки на бледной коже. Он не обращал на них внимания. — Я сбежал от такой жизни, — признался он, и это было самое страшное признание, — потому что мне нечего дать миру. Я отдал долги. Все. Я прожил всю жизнь с чувством вины, и оно… оно не уходит. Оно просто становится тише. Но оно всегда здесь. — Он ткнул пальцем себе в грудь. — Меня тоже мучают кошмары. Только проживаю я их по-своему. В тишине. В работе. В этой… пустоте. Он поднял на неё взгляд, и в его мокрых глазах была такая отчаянная, такая щемящая искренность, что Гермиона почувствовала, как сердце разрывается. — Ты хорошая девушка. И ты должна быть счастливой. Если… если ты решишь остаться тут… — он сделал паузу, собираясь с силами для обещания, которое, казалось, стоило ему невероятных усилий, — …я постараюсь. Сделать твою жизнь здесь… чуть лучше. Чем она есть сейчас. Он сказал это и словно обессилел от собственных слов. Медленно, с трудом, он поднялся на ноги. Его движения были нетвёрдыми, тело сопротивлялось. Он не прощался. Просто развернулся и направился к двери, шатаясь, но сохраняя остатки достоинства. Гермиона не думала. Она действовала на импульсе, на том вихре боли, благодарности, любви (да, это была любовь, сложная, горькая, выстраданная), что поднялся в ней. Она вскочила и бросилась за ним, настигнув его у самой двери. Она не сказала ни слова. Просто обхватила его сзади, прижалась лицом к его спине, чувствуя под щекой ткань свитера и напряжение его мышц. И заплакала. Всей той болью, что копилась месяцами, всеми страхами, всей благодарностью за его жёсткую заботу, за его музыку, за его просьбу остаться. Она выплеснула всё в этом безмолвном объятии, её тело сотрясали рыдания. Он замер. Не оттолкнул. Не обернулся. Просто стоял, принимая на себя этот шквал её эмоций, этот горячий, мокрый от слёз приступ откровения. Его рука медленно поднялась и легла поверх её рук, сжатых на его груди. Лёгкое, почти невесомое прикосновение. Но в нём было всё: понимание, принятие, и его собственная, невысказанная боль. Так они и стояли в прихожей, в свете, падающем из гостиной, — две сломленные, одинокие души, нашедшие друг в друге единственное пристанище в этом холодном мире. Он, отпускающий её к счастью, которого сам никогда не имел. И она, держащаяся за него, как за якорь, потому что её счастье, каким бы оно ни было, уже навсегда было связано с этим сложным, ранимым, невероятным человеком. В этом объятии не было страсти. Была только абсолютная, оголённая правда и обещание — какое бы будущее ни ждало впереди, они уже не будут одиноки в своей боли.