Лондон 27

Рабочий день наконец-то дополз до конца. Гермиона сидела в кресле у окна в кабинете Северуса, поджав под себя ноги, и листала какой-то старый медицинский журнал. Она уже переоделась в обычную одежду — джинсы, мягкий свитер, куртка висела на спинке стула. Северус всё ещё торчал за столом, уткнувшись в бумаги, и, кажется, совершенно не собирался никуда идти. — Ты издеваешься, — сказала она, не отрываясь от журнала. — Семь часов через двадцать минут. Боб сказал в семь. — Я помню, — буркнул он, не поднимая головы. — Тогда зачем ты сказал, чтобы я не опаздывала, если сам собираешься опоздать? Он поднял на неё взгляд. Тяжёлый, тёмный, но в уголках глаз пряталось что-то очень отдалённо напоминающее веселье. — Я сказал, чтобы не опаздывала ты. Про себя я ничего не обещал. Гермиона закатила глаза. Тишина в кабинете была уютной. Не той гнетущей, вымораживающей, которая здесь царила раньше, а тёплой, почти домашней. За окном темнело, горела только настольная лампа, тени мягко ложились на стены. — Боб, — неожиданно произнёс Северус, всё ещё глядя в бумаги, — будет надо мной смеяться. — С чего бы? Он отложил перо и откинулся в кресле. — Потому что я иду в бар. С тобой. После того как семь лет уверял его, что никаких отношений на работе быть не может, что это непрофессионально, что это мешает рабочему процессу. Гермиона усмехнулась. — И что он тебе скажет? — Скажет: «Я же говорил, Северус». — Он скривился, изображая Боба. — И будет довольно улыбаться. Как старый, довольный кот. — А ты? — А я буду делать вид, что мне плевать. Она засмеялась. Тихим, тёплым смехом, от которого у Северуса внутри что-то переворачивалось. — Тебе не плевать. Ты идёшь. Ради него. И ради меня. Он ничего не ответил, но и не отрицал. Просто снова уткнулся в бумаги, делая вид, что очень занят. Гермиона знала — он просто даёт себе время. Время привыкнуть к мысли, что теперь всё иначе. Что вся клиника, от Элеоноры до санитаров, уже знает, что между главврачом и его ассистенткой что-то происходит. Что они соседи. Что он уволил Фелпса. Что она вернулась после увольнения. Сплетни в Линксе расползались быстрее любой инфекции, и скрывать то, что было очевидно, уже не имело смысла. — Боб сказал, что пирог яблочный, — сменила тему Гермиона. — Твой любимый? — У меня нет любимых, — буркнул он. Пауза. — Но если бы были, то да. Она улыбнулась и вернулась к журналу. Буквы снова расплывались, но теперь от тепла, разливающегося в груди. — Знаешь, — тихо сказала она, — я рада, что мы идём. Что не прячемся. Он поднял голову. В его глазах было что-то сложное — смесь удивления, благодарности и того самого страха, который, кажется, никогда не исчезнет до конца. — Я тоже, — сказал он просто. Они смотрели друг на друга. Где-то внизу хлопнула дверь — последние сотрудники уходили домой. Тишина сгущалась, становясь почти осязаемой. — Ладно, — Северус вздохнул и начал собирать бумаги. — Пошли. А то Боб пришлёт жену, а она хуже любого дефибриллятора. Гермиона спрыгнула с кресла, накинула куртку. Северус надел пальто, запер кабинет, и они вышли в пустой коридор. Лифт уже не работал в этом крыле, пришлось идти пешком. Их шаги отдавались эхом от стен. Внизу горел только дежурный свет. Охранник у входа поднял глаза, узнал их и понимающе улыбнулся. В клинике уже все знали. И это было странно — не прятаться. На улице морозно, но безветренно. Звёзды уже зажглись, редкие и холодные. — Холодно, — сказала Гермиона, затягивая шарф. — Терпи, — отрезал он. — Близко. Они пошли по тротуару. Не касаясь друг друга, но так близко, что их плечи почти соприкасались. Слишком публичное место, но теперь это было не страшно. Им больше не нужно было прятаться. — Будет неловко, — предупредил Северус, глядя прямо перед собой. — Почему? — Потому что Боб будет смотреть на нас и улыбаться. Гермиона представила эту картину и фыркнула. — Переживём. — Его жена будет подливать чай и спрашивать, когда свадьба. — Она так и делает? — Она так делает со всеми, кто младше шестидесяти и пришёл парой. Она засмеялась. Северус покосился на неё, и в его взгляде мелькнуло что-то, очень похожее на нежность. — Ты слишком много смеёшься, — сказал он. — Это подозрительно. — Я счастлива, — просто ответила она. — Это запрещено? Он ничего не ответил. Только взял её руку в свою — быстро, резко, будто крал что-то запретное — и так же быстро отпустил. Но она успела почувствовать тепло его пальцев сквозь перчатки. Впереди светилась вывеска Уголка. В окнах было видно, как доктор Боб машет рукой, явно заметив их приближение. Рядом с ним сидела его жена, и даже через стекло было видно, как она улыбается. — Держись, Грейнджер, — тихо сказал Северус, открывая дверь. — Сейчас начнётся. Она вошла первой, и тёплый воздух бара ударил в лицо запахом жареного мяса, хмеля и домашней выпечки. — А вот и наши голубки! — загремел Боб на весь зал. — Садитесь, садитесь! Жена, наливай чай! Гермиона плюхнулась на стул, чувствуя, как щёки заливает румянец. Северус сел рядом, сохраняя невозмутимое выражение лица, но под столом его рука нашла её ладонь и сжала — коротко, ободряюще. — Боб, — сказал он ледяным тоном, — если ты продолжишь в том же духе, я уйду. — Куда ты денешься, — отмахнулся Боб, разливая чай. — От пирога не уходят. Ешь давай. Жена Боба, миловидная женщина с седыми буклями, пододвинула к ним тарелку с огромным куском яблочного пирога. Две вилки. Одна тарелка. Гермиона и Северус переглянулись. Боб довольно хмыкнул. — Что, не делите? Я могу ещё кусок принести. — Не надо, — одновременно сказали они. Боб с женой переглянулись и расцвели в улыбках. Вечер начинался. Самый обычный, самый неловкий, самый тёплый вечер в компании старых друзей и человека, ради которого стоило вылезать из своей ледяной крепости. Пирог был и правда отличный. Гермиона уже доедала второй кусок, слушая вполуха, как Боб рассказывает какую-то бесконечную историю про пациента, который пытался сбежать из клиники прямо в больничной пижаме. Северус сидел рядом, делая вид, что его это не развлекает, но уголки его губ подозрительно подрагивали. Жена Боба, Мэри, подливала чай и смотрела на них с таким теплом, будто они были её собственными детьми, наконец-то нашедшими друг друга. — Знаете, — сказала она, когда Боб на секунду замолчал, чтобы перевести дух, — я всё хотела спросить про ту вашу школу. Частная, закрытая, вы говорили. Гермиона там училась, а Северус преподавал. Гермиона замерла с вилкой в руке. Северус рядом с ней тоже напрягся, но внешне это выразилось только в том, что он чуть приподнял бровь. — Да, — осторожно сказала она. — Было дело. — И как? — Мэри подалась вперёд, явно заинтригованная. — Вы же наверняка знали друг друга тогда? Какой она была ученицей, Северус? Она смотрела на него с тем же добрым, любопытным выражением, с каким, наверное, расспрашивала всех молодых людей, попадавших в её поле зрения. Северус покосился на Гермиону. В его взгляде мелькнуло что-то — смесь опасения и внезапно проснувшегося озорства. — Она была, — начал он медленно, — невыносимой. Мэри ахнула, явно не ожидая такого начала. Боб хрюкнул в кружку. — В каком смысле? — переспросила она. — В прямом, — Северус откинулся на спинку стула, и Гермиона почувствовала, как его рука под столом легла ей на колено — предупреждающе или успокаивающе, она не поняла. — Эта девочка знала ответы на вопросы, которые я ещё не успел задать. Она поднимала руку раньше, чем я заканчивал формулировку. У неё была привычка читать учебники на три года вперёд и потом смотреть на меня с таким видом, будто я недостаточно глубоко копаю. Мэри слушала, открыв рот. Боб довольно улыбался, явно наслаждаясь представлением. — И это ещё не всё, — продолжил Северус, и в его голосе зазвучали те самые нотки, которые Гермиона помнила ещё с Хогвартса — язвительные, но сейчас почему-то тёплые. — Однажды она чуть не подожгла мою одежду. — Что?! — Мэри аж подпрыгнула на стуле. — Это было… недоразумение, — попыталась вмешаться Гермиона, чувствуя, как краснеет. — Недоразумение, — повторил Северус с наслаждением. — Она решила, что я обижаю детей. — Он сделал паузу, давая этому заявлению провисеть в воздухе. — У неё была… скажем так, обострённая чувствительность к несправедливости. И однажды она увидела, как я разговариваю с одним студентом. Громко. Выразительно. Со стороны это, возможно, выглядело как… травля. — Я не поджигала твою одежду! — возмутилась Гермиона, но её голос предательски дрожал от смеха. — Я просто… ну, я подумала, что если я отвлеку тебя, то ты оставишь его в покое. И у меня была с собой волшебная… ну, зажигалка. Специальная. Я подпалила край твоей мантии, совсем чуть-чуть! — Чуть-чуть, — эхом отозвался Северус. — Моя мантия тлела. Я тушил её полминуты. А эта… девочка стояла и смотрела на меня с таким видом, будто я сам виноват. Мэри уже не скрывала смеха. Боб утирал слёзы. — И что вы сделали? — спросила она сквозь смех. — Снял двадцать очков с её факультета, — сказал Северус таким тоном, будто это было единственно возможное решение. — Двадцать?! — Гермиона даже привстала. — Ты снял пятьдесят! И полгода потом устраивал мне разнос при каждом удобном случае! — Ты это заслужила. — Я защищала того парня! Он потом признался, что ты просто орал на него за то, что он не сдал домашку по зельям, и что ты был прав! — Видишь, — Северус повернулся к Мэри с видом победителя. — Даже она признаёт, что я был прав.(Хэдканон, не станут ведь они говорить правду) Мэри и Боб переглянулись, и Боб поднял кружку. — Я предлагаю тост, — сказал он. — За то, чтобы правда всегда была на стороне тех, кто её заслуживает. И за то, чтобы даже после поджогов люди находили друг друга. — Боб! — возмутилась жена, но чокнулась со всеми. Гермиона пила свой чай и чувствовала, как под столом рука Северуса снова нашла её ладонь. Сжала. Легко, почти невесомо. Она повернулась к нему и поймала его взгляд — тёмный, тёплый, с той самой искрой, которую видела только она. — За правду, — тихо сказал он, глядя на неё. И она знала — он говорит не о том случае с мантией. Он говорит о них. О том, что они больше не прячутся. — За правду, — ответила она, и их пальцы переплелись под столом, пока Боб рассказывал очередную историю, а Мэри подкладывала всем ещё пирог.

***

Уголок остался позади, тёплый свет его окон медленно таял в зеркале заднего вида. Гермиона вела машину, чувствуя, как усталость приятно разливается по телу — не та, выматывающая, от которой ломит кости, а хорошая, вечерняя, когда можно просто доехать до дома и рухнуть в кровать. Она припарковалась у своего крыльца, заглушила двигатель и увидела, как фары его машины мигнули, въезжая в гараж. Не прощальный сигнал, просто констатация — я здесь, я доехал, всё в порядке. В доме было холодно и тихо. Она включила свет в прихожей, прошла на кухню, поставила чайник. Руки двигались на автомате, а мысли были уже не здесь, не в этом тихом вечере. Завтра — Лондон. Гарри, Джинни, дети. Разговор, который она откладывала так долго, что уже и не помнила, когда в последний раз говорила с ними по-настоящему, не отделываясь односложными ответами. Северус предложил эту поездку. Не попросил, не настоял — просто сказал, как факт: «На выходные едем к Поттерам». И она согласилась. Потому что он был прав. Потому что прятаться в этом городке, делая вид, что прошлого не существует, — это не выход. Потому что раны надо зализывать, а не морозить. Чайник закипел. Она заварила ромашку, села за кухонный стол и уставилась в темноту за окном. Где-то там, за забором, в своём мрачном особняке, сидел он. Тоже думал о завтрашнем дне. Тоже, наверное, не спал. Телефон завибрировал. Профессор Снейп: «Спи. Завтра рано вставать. П.» Она улыбнулась. Коротко, сухо, по-деловому. Но между строк читалось то, что он никогда не скажет вслух: «Я думаю о тебе. Я волнуюсь. Я буду рядом». Гермиона: «Спокойной ночи, Северус. Увидимся утром.» Она отправила сообщение, допила чай и поплелась в спальню. Завтрашний день маячил на горизонте, как неизбежность, но впервые за долгое время эта неизбежность не пугала. Потому что завтра она поедет не одна.

***

В особняке на другой стороне улицы Северус сидел в кресле у окна, глядя на её тёмный дом. Телефон лежал на подлокотнике, экран погас, но он всё ещё видел перед собой её последние слова: «Увидимся утром». Просто. Тепло. Обещание. Он знал, что завтрашний день будет тяжёлым. Не для него — для неё. Встреча с Поттерами, разговоры о прошлом, неизбежные вопросы, на которые придётся отвечать. Он будет рядом, но не сможет сделать за неё главного — не сможет заставить её раны зажить быстрее. Это только её работа. Её битва. Но он будет рядом. Сидеть в сторонке, пить чай с Джинни, делать вид, что его не интересуют их разговоры, и ждать. Ждать, когда она выйдет, посмотрит на него и скажет, что всё в порядке. Или не скажет — просто будет достаточно того, что он здесь. Он поднялся, подошёл к пианино. Крышка была закрыта. Он не играл сегодня — не хотел нарушать тишину, которая окутала этот вечер. Вместо этого он просто положил ладонь на прохладное дерево и постоял так минуту. — Завтра, — тихо сказал он в пустоту. — Завтра всё будет.

***

Субботнее утро встретило их серым, но сухим небом. Гермиона вышла из дома ровно в девять — ни минутой раньше, ни минутой позже. На ней были джинсы, тёплый свитер и короткое пальто, волосы собраны в низкий хвост. В руках — небольшая сумка с вещами на один день и пакет с печеньем, которое она испекла с утра, потому что неудобно ехать в гости с пустыми руками. Северус уже ждал. Его машина стояла прямо у её калитки, чёрная, блестящая, безупречная, как и он сам. Он вышел, обошёл автомобиль и открыл перед ней пассажирскую дверь. Без улыбки, без лишних слов, просто жест — джентльменский, старомодный, от которого у неё внутри что-то ёкнуло. — Прошу, — сказал он Гермиона села, пристегнулась, поставила сумку к ногам. Северус закрыл дверь, обошёл машину и занял место водителя. Двигатель заурчал, и они выехали с Хоторн-роуд, даже не оглянувшись на свои дома. — Волнуешься? — спросил он, когда они вырулили на трассу. — Немного, — призналась она. — Давно не видела их. По-настоящему, не через фото. — Это нормально. Она покосилась на него. Он сидел прямой, как струна, руки на руле, взгляд устремлён вперёд. Но в его голосе не было привычной колючести. Только спокойная, ровная поддержка. — А ты? — спросила она. — Волнуешься? Он хмыкнул. — Я еду с женщиной, которая однажды подожгла мою мантию. Чего мне волноваться? Она фыркнула, но улыбнулась. — Гарри будет рад тебя видеть. Правда. Он не из тех, кто держит зло. — Я знаю, — сказал Северус, и в его голосе прозвучало что-то, чего она раньше не слышала. Что-то похожее на уважение. Или даже на… вину? — Поттер — лучший из нас. Всегда был. Они ехали молча, но молчание было лёгким. За окном мелькали зимние пейзажи, голые деревья, редкие машины. Где-то на заднем плане играло радио, тихо, почти не слышно. — Мы не будем прятаться, — сказала она через полчаса. Не вопрос, утверждение. — Нет, — ответил он. — Не будем. Она повернулась к нему. В его профиле, резком, чётком, не было ни тени сомнения. Только спокойная решимость. — Даже на Площади? — Даже там. Площадь Гриммо. Место, где всё началось и где всё закончилось. — Там красиво зимой, — тихо сказала она. — Я знаю, — сказал он. — Я помню. Конечно, помнил. Он помнил всё, что связано с тем местом. Машина летела вперёд, оставляя позади их маленький городок, клинику, привычную рутину. Площадь Гриммо — место, которое для них обоих значило больше, чем они могли выразить словами. — Северус, — сказала она, когда до города оставалось минут сорок. — М? — Спасибо. За то, что ты здесь. Он ничего не ответил. Только протянул руку и накрыл её ладонь, лежащую на колене. Тёплую, живую, настоящую. Подержал секунду и убрал обратно на руль. — Не за что, — сказал он, глядя на дорогу. Но это «не за что» значило больше, чем любые слова.

***

Машина остановилась у знакомого дома. Гермиона смотрела на него через лобовое стекло и чувствовала, как в груди разрастается что-то тёплое и немного щемящее. Гриммо, площадь двенадцать. Место, которое когда-то было штабом Ордена, убежищем, а теперь стало просто домом. Домом её друзей. Северус заглушил двигатель. Несколько секунд они просто сидели, глядя на дверь. — Готова? — спросил он тихо. — Да. Они вышли. Поднялись по ступенькам. Гермиона взялась за дверной молоток в виде змеи — старый, ещё с тех времён, — и постучала. Тишина. Потом внутри что-то грохнуло, послышались быстрые шаги, и дверь распахнулась. Джинни. Она стояла на пороге в растянутом свитере и джинсах, на плече висело кухонное полотенце, руки были в муке, а волосы растрепались, как всегда, когда она готовила. Увидев Гермиону, она замерла на секунду, будто не веря своим глазам. А потом заорала. — ГАРРИ! ГАРРИ, БЕГОМ СЮДА! ОНА ЗДЕСЬ! Гермиона не успела ничего сказать — Джинни бросилась на неё, сгребла в охапку и принялась целовать в щёки, в лоб, куда придётся, оставляя мучные разводы. — Гермиона, чёрт бы тебя побрал! — вопила она, тиская подругу. — Ты как? Ты где? Ты надолго? Почему не писала? Почему… — Дышать, Джинни, дай подышать! — смеялась Гермиона, вытирая муку с лица и чувствуя, как на глаза наворачиваются слёзы. В коридоре показался Гарри. Растрёпанный, в домашней футболке, с газетой в руке. Увидев Гермиону, он расплылся в улыбке, от которой у неё внутри всё перевернулось. — Гермиона… — выдохнул он и шагнул к ней, чтобы тоже обнять. И тут его взгляд упал на фигуру, стоящую на крыльце чуть позади. Высокую, тёмную, застывшую в идеальной неподвижности. Гарри замер. Глаза его расширились. — Северус? — сказал он тихо, будто не веря. Джинни, всё ещё обнимавшая Гермиону, резко обернулась. Увидела Снейпа. И вместо того чтобы удивиться или замереть, она просто отлепилась от подруги, подошла к нему и — обняла. Крепко, по-свойски, прижавшись щекой к его груди, как обнимают старых друзей или очень надоедливых родственников. Северус стоял каменный. Его руки висели вдоль тела, лицо застыло маской абсолютного, оглушительного шока. Он смотрел на рыжую макушку, прижатую к его пальто, и, кажется, забыл, как дышать. — Джинни… — начал он хрипло. — Молчи, — буркнула она, не отпуская. — Ты живой. Ты здесь. Ты привёз её. Это всё, что я хотела знать. Остальное потом. Она отстранилась, посмотрела на него снизу вверх с какой-то странной, влажной улыбкой, шмыгнула носом и вдруг ткнула его кулаком в плечо. — Но если ты снова сделаешь ей больно, я тебя найду. Понял? Северус моргнул. Единственный раз, медленно, будто выходя из транса. Потом уголок его рта дрогнул. — Понял, — сказал он тихо. Гарри всё ещё стоял, переваривая. Потом шагнул вперёд и протянул руку. Не для объятий — просто руку, как мужчина мужчине. — Северус, — сказал он просто. — Заходи. Северус посмотрел на его ладонь. Потом на его лицо. Взял руку, пожал. Коротко, сухо, но по-настоящему. — Поттер. Джинни схватила Гермиону за руку и потащила в дом, тараторя без остановки: — Я обед готовлю, вы голодные? Конечно голодные, дорога долгая, я пирог испекла, Джеймс с Альбусом у бабушки, Лили спит, так что у нас есть пара часов тишины, проходите, раздевайтесь, Гарри, забери у них вещи, что ты стоишь столбом… Гермиона шла за ней, чувствуя, как напряжение последних месяцев отпускает. Она обернулась на Северуса. Он стоял в прихожей, всё ещё в пальто, оглядывая знакомый интерьер. Старые часы тикали где-то в глубине. Портрет миссис Блэк, занавешенный тряпкой, молчал. Пахло жареным мясом и домашним уютом. Гарри взял у него пальто, повесил на крючок. — Ты как? — спросил он тихо, глядя на него. Северус посмотрел на него. Потом на Гермиону, которая уже скрылась на кухне, увлекаемая Джинни. — Жив, — сказал он. — Впервые за долгое время — жив. Гарри кивнул. Больше ничего не спросил. Просто хлопнул его по плечу и повёл на кухню, где уже гремели кастрюли, смеялись женщины и пахло домом.