Нормальная жизнь 28

Обед удался на славу. Джинни наготовила столько, будто собиралась кормить целый взвод . Жаркое с картошкой, домашний хлеб, салат, пирог с яблоками. Стол ломился, и Гермиона, помогая накрывать, поймала себя на мысли, что не чувствовала себя так легко уже очень давно. Она сидела рядом с Джинни, напротив Гарри. Северус занял место с краю - не в центре, не в тени, а так, чтобы видеть всех, но оставаться чуть в стороне. Как всегда. Ему пододвинули тарелку, налили чаю, и Джинни смотрела на него с таким видом, будто он был не бывшим профессором и шпионом, а просто немного странным родственником, который наконец-то приехал в гости. Разговор лился легко. Джинни рассказывала о детях, о том, как Джеймс снова умудрился поджечь ковёр в гостиной, а Альбус, наоборот, тихий и вдумчивый, всё время сидит с книгами и задаёт вопросы, на которые Гарри не знает ответов. Гарри вставлял короткие комментарии, улыбался, поглядывал то на Гермиону, то на Северуса, и в его взгляде не было напряжения - только тихое, спокойное принятие того, что всё именно так, как должно быть. Гермиона смеялась, пила чай, пробовала пирог и чувствовала, как с каждым глотком и каждой шуткой тает тот комок напряжения, что сидел в груди последние месяцы. Иногда она поглядывала на Северуса. Он сидел в кресле в гостиной, чуть в стороне от стола. Иногда отвечал на чей-то вопрос односложно, иногда просто молчал, глядя куда-то в пространство. Его руки лежали на подлокотниках, поза была расслабленной, но не расслабленной - так держится кошка, которая ещё не решила, остаться ли в этой комнате или уйти в другую. Портреты на стенах оживились, стоило ему пройти мимо. Какая-то старая ведьма в чепце принюхалась и громко спросила: «Это тот самый Снейп?» Северус вежливо кивнул, и она, удовлетворённая, уткнулась обратно в своё вязание. Гермиона заметила, как он задержался у одного из портретов. Старого, почти выцветшего, где был изображён мужчина с тонкими чертами лица и тёмными глазами. Долго смотрел на него. Потом отошёл. Когда обед подошёл к концу, и Джинни унесла тарелки на кухню, Гермиона вышла в гостиную. Северус сидел в кресле, глядя в стену. В руках у него была пустая чашка, которую он, кажется, даже не заметил. Она подошла и села на подлокотник его кресла, не касаясь, но рядом. Он медленно перевёл на неё взгляд. — Всё хорошо? — тихо спросила она. Он кивнул. Один раз. Коротко. — Просто… странно. Быть здесь. Не в бою. Не в подполье. Просто сидеть за столом с Поттерами и слушать, как они обсуждают, что Альбус опять засунул ложку в розетку. Гермиона улыбнулась. — Это называется нормальная жизнь. Ты помнишь, что это такое? — Нет, — сказал он честно. — Но, кажется, учусь. Она положила руку на его плечо, легко, почти невесомо. Он накрыл её ладонь своей - сухой, тёплой. Они посидели так минуту, слушая, как Джинни громко рассказывает Гарри на кухне, что если он не помоет посуду, она перестанет печь пироги навсегда. — Она права, — тихо сказал Северус. — Что? — Она перестанет печь пироги. Тактическая ошибка. Пироги у неё хорошие. Гермиона фыркнула и ткнула его в плечо. — Ты сейчас похож на нормального человека. — Ужас, — сказал он с совершенно серьёзным лицом. Она засмеялась, и к ней присоединился Гарри, который вышел из кухни с полотенцем в руках, Джинни с чайником, и даже портреты на стенах, кажется, зашевелились в такт этому смеху. Северус сидел в своём кресле и смотрел на всё это - немного изумлённо, немного отстранённо, но без той ледяной настороженности, что была в нём ещё недавно. Он смотрел на неё, на них, на этот странный мир, где можно было просто сидеть после обеда в гостиной и не бояться, что в следующую секунду кто-то войдёт с плохими новостями. Гарри вышел на крыльцо, натягивая куртку. Северус уже стоял у лавки, которую Гарри сколотил прошлым летом - кривовато, но крепко. Смотрел на сад, на голые ветви старого дерева, на серое небо. Гарри сел, похлопал по доскам рядом. Северус опустился на лавку, помедлил, а потом достал из кармана пальто пачку сигарет. Старую, потрёпанную, явно пролежавшую там долгие месяцы. — Куришь? — удивился Гарри. — Редко, — ответил Северус. — Очень редко. Когда совсем хреново. Он щёлкнул зажигалкой, прикурил, выдохнул дым в холодный воздух. Гарри смотрел на него, ожидая. Северус молчал. Докурил до половины, затушил о подошву ботинка, убрал окурок в карман. Никогда не мусорил. Ещё одна привычка, оставшаяся с тех времён, когда нельзя было оставлять следов. — Поттер, — сказал он, не глядя на Гарри. — Я впервые в жизни начал мечтать. Гарри напрягся. Голос Снейпа был ровным, почти бесцветным, но в нём слышалось что-то - не боль, не страх, а что-то другое, что Гарри не мог сразу определить. — О чём? — спросил он. Северус повернул голову и посмотрел на дом. На окно гостиной, где за прозрачной шторой мелькала фигура Гермионы. Она стояла к ним спиной, что-то говорила Джинни, смеялась. — О ней, — сказал он просто. — О том, чтобы она жила. По-настоящему. Вот так. — Он кивнул на дом, на сад, на этот холодный, тихий двор. — Нормально. Без войны, без страха, без кошмаров. Чтобы она просыпалась утром и первое, что видела - не лица погибших. Чтобы у неё была работа, которая приносит радость. Друзья. Семья. Счастье. Всё то, чего я не могу ей дать. Гарри молчал. Ветер шевелил его волосы. Он смотрел на профиль Северуса - резкий, острый, и в этом профиле было столько усталости, что Гарри сжал пальцы в кулаки. — Почему ты не можешь дать ей этого? — спросил он тихо. Северус усмехнулся — горько, сухо, совсем не смешно. — Потому что я - это я. Ты знаешь. Все знают. Мои руки в крови. Моя голова полна воспоминаниями, от которых я сам не могу избавиться. Я не умею быть нормальным. Я не умею быть счастливым. Я умею только защищать, контролировать, бояться и ждать, когда всё рухнет. Он замолчал. Гарри смотрел на него и видел: это правда. Не притворство, не игра - настоящая, выстраданная вера в то, что счастье для него - что-то недостижимое, как звезда в тумане. — Она выбрала тебя, — сказал Гарри. — Не меня, не Рона, не кого-то там. Тебя. Ты думаешь, она не знает, кто ты? Она знает всё. Она была в твоей голове, Северус. Она видела твои воспоминания. Она слышала, как ты играешь ночью, чтобы заглушить её кошмары. Она выбрала тебя. И это не ошибка. Северус молчал. Потом очень тихо, почти неслышно сказал: — Я знаю. Я каждый день жду, когда она поймёт, что ошиблась. — Не поймёт, — твёрдо сказал Гарри. — Потому что она не ошибается. Ну, почти никогда. Северус посмотрел на него. В его взгляде не было благодарности - слишком сложное чувство для него. Но было что-то другое - признание. Молчаливое, но искреннее. — Ты не такой, как я думал, Поттер. — Ты тоже, Северус, — сказал Гарри, и это было сказано не как насмешка, а как факт. Северус снова достал сигарету, прикурил. Гарри смотрел, как он выпускает дым в небо, и думал о том, что, возможно, когда-то, давно, они могли бы стать друзьями. Не в этой жизни, не в этой войне. Но сейчас, здесь, в этом саду, было что-то похожее на начало. В доме засмеялись. Джинни и Гермиона. Гарри улыбнулся, услышав этот смех. Северус тоже услышал. Его рука с сигаретой чуть дрогнула, но он не оглянулся. — Она счастлива здесь, — сказал он. — С тобой. С Джинни. Это хорошо. — Ты тоже можешь быть здесь, — сказал Гарри. — Всегда. Северус кивнул. Коротко, почти незаметно. Но это был самый настоящий кивок, который Гарри видел от него за всё время знакомства. — Спасибо, Поттер. — Не за что, Северус.

***

Джинни, как всегда, была прямолинейна. Как только мужчины скрылись за дверью, она отставила чашки, пододвинулась к Гермионе и заговорщически наклонилась к ней, понизив голос до шёпота: — Ну, давай, выкладывай. Вы уже спали? Гермиона поперхнулась воздухом. — Джинни! — Что? — та ничуть не смутилась. — Я просто спросила. В смысле - как он? Я же вижу, как ты на него смотришь. Мы с Гарри тоже когда-то смотрели друг на друга, так что не надо. Гермиона опустила голову, чувствуя, как жар заливает щёки. Взяла чашку с чаем, чтобы чем-то занять руки, и покачала головой. — Нет, Джинни. Мы не… То есть, вообще нет. Мы даже не говорили об этом. Всё так сложно… — Сложно? — переспросила Джинни, поднимая брови. — В смысле - сложно? Вы целуетесь? Целуетесь же? Гермиона коротко кивнула, стараясь не смотреть в глаза подруге. — Ну вот. А в постель ещё не заходили. Почему? — Потому что… это не то, что я могу просто так взять и сделать, Джинни. Это не «просто». Он - это он. И я… — Ты его любишь, — просто сказала Джинни. — Я знаю. Мы все знаем. Гермиона подняла на неё взгляд. В глазах подруги была не насмешка, а редкая для неё мягкость. — Я люблю, — призналась она тихо. — Очень. Но это так странно. Он привык быть один. Он никогда никому не принадлежал по-настоящему. Иногда мне кажется, что он сам не знает, как быть с этим. Как быть… со мной. — И что ты хочешь? Гермиона задумалась. Смотрела в окно, где на лавке сидели две фигуры - одна тёмная, другая светлая. Северус и Гарри. Разговаривали. Впервые за все годы - разговаривали. — Я хочу, чтобы он перестал бояться, — сказала она наконец. — Чтобы перестал думать, что он мне мешает, что я заслуживаю кого-то лучше. Чтобы он просто позволил себе быть. Рядом. — И если он предложит? Гермиона улыбнулась. Тихо, смущённо, по-девичьи, как тогда, в Хогвартсе, когда она думала, что Рон Уизли - это любовь всей её жизни. — Тогда я не откажусь, — сказала она. — Если он сам захочет. Если он будет готов. Я не буду торопить его, Джинни. Я просто буду рядом. Пока он сам не поймёт, что я никуда не уйду. Джинни смотрела на неё, чуть склонив голову, и в глазах её блестела гордость. — Ты стала другой, — сказала она негромко. — Мудрее. Раньше ты бы всё просчитала, составила план, расписала по пунктам. А сейчас просто… ждёшь. И это правильно. Гермиона ничего не ответила. Она снова посмотрела в окно, где Северус докуривал сигарету и поднимался с лавки, чтобы идти в дом. Ей показалось, или он действительно чуть прибавил шагу, заметив, что она смотрит на него? Джинни тоже заметила. — Ох, — сказала она, откидываясь на спинку дивана. — Будет у нас ещё одна свадьба, я чувствую. Гарри опять будет плакать. — Джинни! — Что? Я правду говорю. Он всегда плачет на свадьбах. Из коридора послышались шаги. Гарри и Северус вошли в гостиную, и Джинни, ничуть не смутившись, поднялась, чтобы сделать вид, что она просто ставила чай. Гермиона поймала взгляд Северуса. Он посмотрел на неё, потом мельком на Джинни, и в его глазах мелькнуло что-то похожее на вопрос. Она улыбнулась ему. Тихо, по-домашнему. И он, хотя и не улыбнулся в ответ, чуть заметно расслабил плечи

***

Северус поднялся на второй этаж, оставив внизу голоса и смех. Комната, которую выделили им на эти выходные, была небольшой, но уютной — аккуратно застеленная кровать, старый письменный стол, окно, выходящее в сад, где они недавно сидели с Поттером. Пахло деревом и старой пылью. Он разложил свои вещи — минимум, как всегда. Умылся, поправил воротник рубашки. Остановился у окна, глядя на сад, который в сумерках казался ещё более безжизненным, чем днём. Голые ветви, чёрная земля, серое небо. Потом его взгляд упал на дверь, ведущую в библиотеку Блэков. Старая, массивная, из тёмного дерева, с едва заметным гербом наверху. Она была приоткрыта, как будто кто-то недавно заходил туда и забыл закрыть. Он не думал. Просто шагнул вперёд, толкнул дверь и вошёл. Библиотека встретила его запахом пыли, старой кожи и затхлости. Стеллажи уходили под высокий потолок, книги стояли тесными рядами, некоторые — с золотыми корешками, другие — потёртые, почти разваливающиеся. Здесь, в этом доме, в этой комнате, время застыло. Казалось, что книги помнили не только Блэков, но и тех, кто был до них. Он прошёл между стеллажами, касаясь пальцами корешков. Имена. Заголовки. Всё старые, забытые, никому не нужные. Почти как он сам. Его рука остановилась на одной книге, переплёт которой был тёмным, почти чёрным, без названия на корешке. Он вытащил её, открыл наугад и замер. «Заклинания слежения. Методы скрытого наблюдения. Отслеживание перемещений и эмоционального состояния через предметы, связанные с объектом». Сердце стукнуло один раз, гулко. Потом стихло. Он не понимал, зачем взял эту книгу. Зачем вообще смотрел на неё. Зачем пришёл сюда, в эту библиотеку, где ничего не должно было его касаться. Но пальцы сами держали тёмный переплёт, а глаза, против воли, скользили по строкам: «Для установления связи достаточно предмета, принадлежащего объекту: волос, одежды, личной вещи, которой он пользуется регулярно». Снейп захлопнул книгу. Слишком громко, слишком резко. Эхо прокатилось по библиотеке и замерло где-то в углах, затенённых пылью. Он сел в кресло у маленького круглого стола, поставил книгу перед собой и закрыл лицо ладонями. Что он делал? Зачем он искал это? Чтобы следить за ней? Чтобы контролировать, знать, где она, с кем, что чувствует? Или чтобы защитить — чтобы вовремя заметить опасность, чтобы успеть, если она снова начнёт кричать по ночам? Он не знал. Он хотел знать. Это было самое страшное — он действительно хотел знать каждую её мысль, каждое движение, каждый вздох. Хотел быть уверенным, что она в безопасности. Что её кошмары не вернутся. Что этот странный мир, где она улыбалась за столом с Поттерами и смеялась с Джинни, не рухнет, как только они выйдут за дверь. Но это было неправильно. Это было нарушением. Это было тем, что он ненавидел в себе больше всего — этой тёмной, липкой потребностью владеть, контролировать, защищать до одержимости. Он отодвинул книгу от себя. Отодвинул и тут же, снова, потянулся к ней. В дверь тихо постучали. — Северус? Голос Гермионы. Тёплый, мягкий, настоящий. Он подскочил, словно его поймали на месте преступления. Книга захлопнулась сама собой, встала на полку, а он уже шёл к двери, оправляя рубашку, пытаясь убрать с лица это выражение — виноватое, испуганное, жалкое. Она стояла в дверях, в свете коридора, немного удивлённая. — Я искала тебя, — сказала она. — Ужин почти готов. — Я… — он запнулся, взглянув на неё, а потом — через её плечо, на полку, где лежала та книга, уже невидимая во мраке. — Просто… смотрел. Их библиотеку. Старые вещи. Она подозрительно прищурилась, но спросила только одно: — Всё хорошо? — Всё хорошо, — сказал он, и это не было ложью. Потому что она стояла здесь, рядом, и это была единственная правда, которую он хотел знать. Она кивнула, всё ещё изучая его взглядом, но потом улыбнулась. — Идём? Джинни испекла ещё один пирог. Я думала, мы лопнем, но она говорит, что это свадебный запас. — Свадебный? — Ну, для нас. На всякий случай, — она усмехнулась, — как она выразилась. И у него внутри что-то дрогнуло, когда он посмотрел на неё — стоящую в дверном проёме, в этом странном доме, среди старых портретов и тёмных лестниц. Она улыбалась, и свет из коридора падал на её лицо. Книга осталась на полке. Её больше не было. Только она. В дверях. Улыбающаяся. Живая. — Идём, — сказал он, и голос его прозвучал немного хрипло. — Очень хочется попробовать свадебный пирог. Гермиона рассмеялась, и в этом смехе он услышал всё, что ему требовалось для успокоения.

***

Вечер опускался на Гриммо медленно, как густой мёд. Свет в гостиной был приглушён, лишь камин горел ярко, отбрасывая на стены танцующие тени. На столике, где сидели Джинни и Гермиона, стояла уже не одна бутылка вина, и в их голосах слышалась та особенная, лёгкая расслабленность, которая бывает только после хорошего вечера. Мужчины устроились у камина. Северус сидел в кресле, которое, казалось, помнило ещё Блэков, с бокалом виски в руке. Гарри — напротив, на низком пуфе, с таким же бокалом, но смотрел не в огонь, а на Северуса. Смотрел с тихим, почти изучающим интересом. Северус не обращал на это внимания. Он пил медленно, глядя в пламя, чувствуя, как алкоголь растекается по телу, снимая накопившееся за день напряжение. Он не смотрел на Гермиону. Но чувствовал её взгляд. Она сидела на диване, поджав ноги под себя, в руках — бокал с красным вином. Джинни что-то рассказывала, жестикулируя, смеясь, но Гермиона слушала вполуха. Её взгляд, крадучись, то и дело соскальзывал на профиль Северуса, освещённый пламенем. Он не оборачивался. Но знал. Чувствовал этот взгляд кожей, затылком, каждой клеткой тела. Он привык быть невидимым, сливаться с тенями, но сейчас тени расступились, и он сидел на виду, открытый её вниманию. Это было странно. И приятно. И страшно. Гарри, заметив этот безмолвный обмен, усмехнулся в бокал. — Может, вы уже просто сядете рядом? — сказал он негромко, так, чтобы слышал только Северус. Северус повернул голову. Взгляд его был тёмен, но в нём мелькнула тень чего-то, очень похожего на смущение. — Поттер, — сказал он таким тоном, будто хотел сказать «заткнись», но не стал. — Что? — Гарри пожал плечами. — Я просто предлагаю. Джинни, очевидно, услышавшая эту фразу, фыркнула и ткнула Гермиону локтем. — Слышала? Даже Гарри заметил. Иди уже к нему, не мучайся. — Я не мучаюсь, — возразила Гермиона, но щёки её порозовели. — Ага, — сказала Джинни. — Конечно. Гермиона сделала большой глоток вина, отставила бокал на столик и, поднявшись, медленно подошла к камину. Северус поднял на неё взгляд, когда она остановилась рядом с его креслом. — Свободно? — спросила она, кивая на широкий подлокотник. — Для тебя — да, — ответил он, и в его голосе не было ни насмешки, ни игры. Только тихое, простое разрешение. Она села на подлокотник, боком к нему, почти касаясь плечом его плеча. Он не отодвинулся. Только чуть повернул голову, чтобы видеть её лицо в свете камина. Гарри и Джинни переглянулись и синхронно отвели взгляды, делая вид, что разглядывают узоры на ковре. Тишина в гостиной стала другой — тёплой, почти осязаемой. Где-то в углу тикали старые часы. В камине потрескивали дрова. За окном шумел ветер, но внутри было тихо, уютно, безопасно. — Ты не устал? — спросила Гермиона тихо. — Устал, — признался он. — Но это хорошая усталость. — Сегодня был хороший день, — сказала она. — Да. Хороший. Он протянул руку и накрыл её ладонь, лежащую на коленях. Не для того, чтобы удержать, просто чтобы коснуться. Проверить, что она здесь, что он не спит, что это всё настоящее. — Я рад, что мы поехали, — сказал он. — Я тоже, — ответила она. На диване Джинни громко чихнула и пробормотала что-то про сквозняки. Гарри тихо хмыкнул в свой бокал. Камин догорал. В гостиной стало тихо — женские голоса и смех стихли где-то наверху, поглощённые старыми стенами Гриммо. Северус сидел всё в том же кресле, и виски в его бокале почти не убавилось — он пил медленно, растягивая удовольствие, чувствуя, как алкоголь мягко снимает напряжение с плеч, но не туманит разум. Гарри поставил свой бокал на каминную полку и сел напротив, в низкое кресло, которое когда-то принадлежало Сириусу. Северус краем глаза заметил это, но ничего не сказал. Несколько минут они молчали. Только огонь трещал да старые часы отсчитывали секунды. — Северус, — начал Гарри, и голос его был тихим, без привычной уверенности. — Мы можем поговорить о маме? Северус замер. Вопрос повис в воздухе, как дым, который не рассеивается. Он ожидал чего угодно — вопросов о Гермионе, о прошлом, о планах. Но не этого. Не о Лили. Не сейчас, не в этом доме, не после того, как он наконец-то начал думать о чём-то другом. Он медленно повернул голову и посмотрел на Гарри. Тот сидел, не отводя взгляда, и в его зелёных глазах — в этих глазах, так похожих на её, — горел ровный, спокойный свет. — О чём именно? — спросил Северус, и голос его прозвучал сухо, но без привычной колючей защиты. — О том, какая она была, — сказал Гарри просто. — До войны. До того, как всё случилось. Я знаю, что вы дружили. Я знаю, что она была важна для тебя. И я хочу узнать о ней. Не как о матери, не как о жене моего отца. Просто как о человеке. Северус опустил взгляд на свои руки, сжимающие бокал. Пальцы дрогнули. Он поставил бокал на стол, медленно, аккуратно, будто боялся разбить что-то хрупкое. — Она была… — начал он и замолчал, подбирая слова. В голове проносились образы: Лили, смеющаяся на берегу озера. Лили, читающая вслух стихи под деревом. Лили, которая смотрела на него так, будто он был целым, а не сломанным мальчиком из грязного дома. — Она была светлой, — сказал он наконец. — Слишком светлой для этого мира. Для всего, что случилось потом. Она умела видеть в людях хорошее, даже когда никто другой не мог его разглядеть. Гарри слушал, не перебивая. Его лицо в свете камина казалось молодым, почти мальчишеским. — Она была добрая? — спросил он тихо. — Да, — ответил Северус, и это слово вырвалось с какой-то неожиданной, почти болезненной лёгкостью. — Она была добрее всех, кого я знал. Она верила в меня, когда я сам в себя не верил. Она защищала меня. От тех, кто был сильнее. От тех, кто был злее. Она… — он запнулся, сглотнул. — Она была моей единственной настоящей подругой. В голосе его прозвучала такая глухая, давняя боль, что Гарри почувствовал её у себя в груди. — Спасибо, — сказал он просто. Северус поднял на него взгляд. В глазах его не было слёз, но в них была та особенная тишина, которая бывает только после долгих лет молчания. — За что? — За то, что рассказал, — ответил Гарри. — За то, что ты помнишь её. Это важно. Понимаешь? Я уже начал забывать её голос. И каждый раз, когда кто-то говорит о ней, он возвращается. Хотя бы на минуту. Северус отвернулся к огню. Плечи его чуть опустились, словно он снял груз, который нёс очень долго. — Твоя мать… — сказал он тихо, — была лучшим человеком, которого я знал. И я жалею, что не стал лучше, когда у меня был шанс. — Ты стал, — сказал Гарри. — Может, не тогда. Может, не так, как все ожидали. Но ты стал. И она бы гордилась тобой. Даже если бы не сказала это вслух. Северус ничего не ответил. Он просто кивнул. Один раз. Коротко. Гарри поднялся, взял свой бокал и сделал глоток, глядя на огонь. Они постояли так — двое мужчин, у которых было столько общего и так мало слов для этого. И тишина между ними больше не была чужой. — Спокойной ночи, Северус, — сказал Гарри, направляясь к лестнице. — Спокойной ночи, Поттер. Гарри остановился на первой ступеньке и обернулся. — Знаешь, — сказал он негромко, почти для себя, — я рад, что у неё был ты. Даже если она об этом не знала. Он поднялся наверх, оставив Северуса одного в полумраке гостиной. Тот сидел, глядя на догорающий огонь, и чувствовал, как что-то тяжёлое, годами лежавшее на сердце, начало потихоньку отпускать. Тишина больше не давила. Она стала мягче. И в ней, где-то далеко, ему почудился знакомый, далёкий смех. Смех девочки с рыжими волосами. Смех, который, возможно, наконец-то обрёл свой покой и отпустил его. Северус поднимался по лестнице медленно, чувствуя, как каждая ступенька отдаётся в уставших ногах. Виски сделал своё дело — не опьянил, а снял ту острую кромку напряжения, которая держала его в тонусе весь день. В коридоре второго этажа было тихо. Где-то за стеной слышался приглушённый смех Джинни и бормотание Гарри, но дверь в их комнату была закрыта. Он остановился перед дверью. На мгновение задержался, прислушиваясь к себе. В груди было странное чувство — не тревога, не страх, а что-то новое, незнакомое. Он толкнул дверь и вошёл. В комнате горел только торшер у кровати, отбрасывая мягкий жёлтый свет. Гермиона лежала под одеялом, отвернувшись к стене. На первый взгляд — спала. Но Северус заметил, как напряжены её плечи, как она почти не дышит. Он тихо закрыл дверь, разделся. Обычно он делал это быстро, механически, но сейчас каждое движение было осознанным. Пижама, которую он достал из сумки, была старой, выцветшей, но чистой. Он надел её и осторожно, стараясь не скрипеть кроватью, лёг рядом. Тишина. Только её дыхание и его собственное сердце, которое, кажется, билось слишком громко. Он приподнялся на локте и заглянул в её лицо. Глаза закрыты, ресницы чуть подрагивают. — Спишь? — прошептал он. Гермиона не открыла глаз, но на её губах появилась та самая, едва заметная улыбка, которую он так любил. — Нет, — так же тихо ответила она. Он улыбнулся. В темноте, в тишине, где никто не мог этого увидеть, он позволил себе улыбнуться — мягко, беззащитно, по-настоящему. Он пододвинулся ближе, обхватил её рукой и притянул к себе. Она повернулась к нему, уткнулась носом в его плечо, и он почувствовал, как её дыхание согревает его кожу сквозь тонкую ткань пижамы. — Спокойной ночи, — прошептал он, коснувшись губами её макушки. — Спокойной ночи, Северус, — ответила она, и в её голосе было столько тепла, что у него внутри что-то сжалось. Они лежали так долго, пока её дыхание не стало ровным и глубоким. Она уснула. А он ещё долго смотрел в потолок, слушая, как бьётся её сердце — рядом, в такт с его собственным. Завтра будет новый день. И впервые за долгие годы он переставал быть один.