Часть 1

У на’ви всё начинается не со слов. Не с обещаний, не с признаний, даже не с выбора. У них всё начинается с метки. Я узнал об этом ещё ребёнком - слишком рано, чтобы понимать, но достаточно поздно, чтобы запомнить. Тогда мы ещё жили в лесу, и мир не был водой и солью, а пах дымом, листвой и мокрой землёй. Я бегал босиком между корнями, падал, разбивал колени, и Кири всегда смеялась - тихо, как будто боялась спугнуть лес. Именно тогда я впервые увидел метку. Мы сидели у костра, и Нейтири держала ладони Джейка в своих. Свет огня играл на их коже, и на мгновение — совсем короткое - на их ладонях вспыхнули одинаковые синие пятнышки. Не ярко, не вызывающе. Скорее… правильно. Будто свет знал, где ему быть. Я спросил, что это. Мне ответили не сразу. На’ви вообще редко отвечают сразу. Позже, когда ночь стала глубже, а голоса тише, кто-то из старших сказал: - Это знак Эйвы. Знак предназначенных. Я тогда не понял слова. Но запомнил тон. В нём не было радости или восторга - только спокойствие. Как будто речь шла не о чуде, а о законе природы. О приливе. О смене дня и ночи. С тех пор я начал замечать. Узор у ключицы. Тонкая линия вдоль ребра. Пятнышки на запястьях. Метки были разными, но всегда одинаковыми у двоих. И всегда - синими. Иногда их было видно сразу, иногда - только при определённом свете. Говорили, что солнце Пандоры умеет вытаскивать правду наружу. Говорили ещё кое-что. Что метка - не гарантия счастья. Что предназначенные могут встретиться поздно. Или слишком рано. Что иногда один из них умирает, так и не узнав, что был не один. И ещё - что **человек не может быть предназначенным**. Я знал это всегда. Даже до того, как понял, что это значит. --- Мы прибыли к племени воды, когда я уже перестал считать дни. Здесь всё было иначе. Лес не обнимал - он отступал. Корни больше не держали землю, а песок не помнил шагов. Вода была повсюду: в воздухе, в звуках, в дыхании. Она отражала свет иначе - резче, холоднее. Даже биолюминесценция здесь казалась чужой. Кири справлялась лучше меня. Она всегда справлялась лучше. Она училась плавать, нырять, задерживать дыхание так, будто делала это всю жизнь. Она слушала, смотрела, запоминала. Иногда мне казалось, что Пандора — любая её часть — всегда узнаёт её первой. Я наблюдал со стороны. Не потому что не хотел быть рядом. Потому что не знал, имею ли право. Мы знакомы с детства. Я знал, как она хмурится, когда думает. Знал, что она всегда трогает что-то руками, когда нервничает - кору, песок, ткань. Знал, как меняется её голос, когда она говорит с Эйвой, и каким он становится, когда говорит со мной. Но всё это - не делало меня предназначенным. Иногда я ловил себя на том, что ищу глазами метку на её коже. И каждый раз заставлял себя отвернуться. Это было не моё дело. Если у Кири есть предназначенный - он будет на’ви. Из воды. Из леса. Кто-то, кого Эйва выбрала правильно. Я даже позволял себе думать, что это может быть Роццо. Он был таким, каким должен быть. Уверенным. Сильным. Он принадлежал этому месту так же естественно, как вода принадлежит луне. Когда он смотрел на Кири, в его взгляде не было сомнений - только интерес. А у меня сомнения были всегда. --- Моё родимое пятно я не считал важным. Маленькие синие звёздочки у щиколотки - странная форма для человеческого тела, но мало ли. Я никогда не думал о них как о знаке. Скорее как о шутке природы. Иногда они казались ярче, иногда почти исчезали. Я не связывал это ни с чем. Людям не дают меток. Так говорили легенды. А легенды на’ви редко ошибаются. Вечерами, когда лагуна становилась тише, я лежал и смотрел в небо. Здесь звёзды отражались в воде, и иногда казалось, что мир перевёрнут. Что небо - внизу, а земля - где-то далеко. Я думал о Кири. О том, что она, возможно, уже знает. О том, что, если у неё есть метка, она давно её видела. О том, что я могу быть рядом всю жизнь — и всё равно остаться никем. И каждый раз я возвращался к одной и той же мысли: Если Эйва выбрала для неё кого-то другого - я приму это. Не потому что легко. А потому что люблю её достаточно, чтобы отпустить. Даже если это будет больнее, чем остаться.