Глава 4: О воспоминаниях и лжи

В Трансляции нет окон. Моно заметил это уже давно, но сейчас он оказался в том положении, когда осознание этого факта стало давить. Нет окон, нет пространства, нет возможности понять, который час. Трансляция словно вакуум, в котором отсутствуют понятия физических законов. Стерильное, искусственное и до омерзения тесное место, даже несмотря на то, что оно пытается создать иллюзию простора. Здешним воздухом — тяжелым, пропитанным пылью и вековой стагнацией — невозможно дышать. Здесь будто всё остановилось для всех и навсегда. И казалось бы, тут должно быть безопасно, но Моно отчётливо чувствовал удушающее, плотное, словно холодная глыба, напряжение. Оно скапливалось мрачной тучей под потолками, стелилось туманом по причудливым комнатам, коридорам, просачивалось через замочные скважины. Моно цеплялся за это напряжение, чтобы напомнить себе: это место вовсе не такое безобидное, каким хочет казаться. Мальчик поднял голову, уставившись на трещины в стене небольшого пыльного кабинета. Как давно ушла Вероника? Пять минут назад, час, год, столетие? Минуты сливались в единый бесформенный массив. Сломанные часы над дверью не облегчали положение. Моно помнил, что когда Вероника оставила его в кабинете, он стал усиленно искать информацию: книги, карты, какие-либо полезные записи, но ничего не нашел. Большинство книг были для Моно бесполезны, так как он не понимал языка, к тому же некоторые из них по неведомой причине пусты. В какой-то момент он перерыл всё и так ему пришлось остаться наедине с собой. Подпотолочная лампа сверкнула, и на секунду Моно показалось, что некая темная фигура наблюдает за ним из трещины. За время, проведенное в Нигде, мальчик перестал бояться многого, но одно осталось с ним навсегда: страх перед самим собой. Наверное, это причина того, почему он всегда так отчаянно искал компанию. И речь не только о других детях, ведь и монстры, несмотря на вселяемый ужас, тоже являлись своеобразной компанией. Они заставляли Моно быть сосредоточенным на выживании, не давали и секунды на подумать. Каждый раз, когда он оставался один — совсем, совсем один, без людей или чудовищ — разум будто пожирал его изнутри. Поэтому он боялся своих мыслей, пытался всячески их заглушить. И сейчас стоило ему прийти в себя после событий снаружи, стоило снова остаться совершенно одному, как в голове начала сгущаться тьма. Лампа сверкнула ещё раз. Моно был готов поклясться, что из трещины показалась чья-то чёрная рука. Возник слабый, но ощутимый запах дыма. Моно на ватных ногах пятился назад шаг за шагом, пока не уперся в стену. В этом кабинете нет воздуха, нет окон, нет никого живого, некуда бежать. Дышать становилось больнее с каждым вдохом. Тем временем из щели на Моно уставилось лицо с круглыми провалами вместо глаз. Его собственное лицо. Запах чего-то горелого всё сильнее бил в нос. «Когда же она вернется? Когда же она вернется?» — судорожно думал мальчик про себя. Но кого он звал? Веронику? Шестую? А может быть кого угодно. «Пожалуйста, приди…»

***

Деревянная дверь с оглушающе громким треском распахнулась, заставив Моно в страхе отскочить от стены. Его сердце колотилось так, будто он бежал несколько километров без передышки; окружение слилось в кашу, а звуки — в единое месиво. Вскоре в свете белых коридорных ламп мало-помалу прояснилось знакомое, слегка загорелое лицо Вероники. Женщина стремительно подошла к столу и слабо хлопнула рукой по деревянной поверхности. — Сахарный, у меня потрясные новости. Ты просто о-ба-лде-ешь! — весело, но довольно шумно начала она, — Помнишь макет района, где мы с тобой фильм сняли? Так вот это полное фуфло по сравнению с тем, куда мы сейчас пойдём. Моно тупо уставился на Веронику, чувствуя одновременно тяжесть и облегчение. Он всё ещё тяжело дышал, приложив руки к груди так, будто боялся, что сердце выпрыгнет. Краем глаза он всё ещё наблюдал за трещинами, в которых теперь ничего не было. Однако что-то в глубине души подсказывало: за ним наблюдают. — Я поговорила с Сэром и смогла выпросить, чтобы нас впустили на первый этаж. Местечко, где работал Реймонд в своё время, там тако-о-е! Закачаешься! Давай, не стой… Речь Вероники оборвалась резко, словно удар тяжёлым ножом по столу. Моно, встревоженный новой переменой в настроении женщины, поднял голову вверх. Он ожидал увидеть то безумие, что часто присуще выражению еë лица, но Вероника была тиха и странно задумчива. Тонкие брови слегка нахмурились, губы напряженно поджались, а глаза внимательно водили по фигуре мальчика, будто изучая. Она простояла так около полминуты, и когда он хотел уже что-то сказать, женщина на удивление робко спросила: — Что тебя напугало? Глаза Моно расширились от неожиданности. А Вероника, заметив эту реакцию, победно улыбнулась, будто преодолела какое-то сложное испытание. — Ну? Я же права. Что случилось? Моно обнял себя за плечи и с силой сжал ткань рубашки. Он не хотел отвечать. Его страх казался ему чем-то столь личным, столь сокровенным и в то же время странным, что он не желал никому о нем говорить. Моно был убежден: расскажи о таком и его не поймут, засмеют, назовут странным или, что хуже всего, испугаются. Больше всего он ненавидел, когда его боятся. Моно ощущал себя неправильным и ненавистным для всего мира, поэтому он всегда стремился спрятаться и сохранить в тайне все «странное». Сейчас же мальчик ощущал, как Вероника пыталась залезть ему под кожу, вытряхнуть секреты на поверхность, и Моно в попытке сопротивляться крепко сжал губы, оставив женщину без ответа. Он был готов к тому, что она разозлится, стукнет по столу, может быть даже ударит его, он был готов молчать несмотря ни на что. Однако мальчик услышал лишь скрежет ножек стула по полу. Вероника молчала. Долго. — Я оставила тебя одного, — вдруг подала голос Вероника, отчего Моно вздрогнул. Телеведущая вновь с тем же выжидающим лицом уставилась на него и, видимо приняв в очередной раз встревоженный вид Моно за подтверждение каких-то свои загадочных умозаключений, роившихся у неё в голове, просияла: — Ну конечно же! Ты боишься быть один! Дети боятся быть одни! Моно оставил это утверждение без ответа, несмотря на то, что женщина была близка к правде. Ему казалось, если он оставит еë в неведении, это даст ему по крайней мере какую-то иллюзию контроля над ситуацией и поможет чувствовать себя не так ничтожно и по-дурацки. Победное выражение лица Вероники тем временем сменилось какой-то странной тоской. Улыбка сползла с лица, словно осенний лист, упавший с дерева, а под глазами пролегли чёрные тени. Еë зрачки, беспокойно сузившись, забегали из стороны в сторону. Женщина не выглядела безумно, но приближалась к этому состоянию. Она будто не могла найти себе места. Однако в этот раз, помимо сумасшествия, Моно мог увидеть в ней что-то горестное, тяжёлое, но не понимал это. Вероника трясущимся пальцем дотронулась до его плеча и легонько погладила. — Мне очень жаль, что так вышло, милый! — с придыханием начала она и чем дальше говорила, тем волнительнее становилась еë интонация. — Такого больше не повторится. Я никогда не оставлю тебя одного! Хорошо?! Никогда! Моно не знал, радоваться ему или проклинать всё вокруг. — В качестве компенсации я покажу тебе кое-что потрясающее. Идем!

***

Лифтовые створки с витиеватым узором распахнулись, впуская новоприбывших посетителей в чертоги первого этажа. Это место представляло собой внушительно длинный коридор с дверью в конце, на поверхности которой, как и много где ещё, красовался образ ока, заключенного в треугольник. Этаж отличался минимализмом: серые обои с простеньким рисунком на стенах, редкие картины и бархатный красный ковер на полу. Однако была одна деталь чересчур сложная для того, чтобы еë не заметить: отсутствующий потолок. Железные цепи, что держали крупные полукруглые лампы, уходили куда-то вверх во тьму, и сколько бы Моно не пытался, он не мог разглядеть, куда они крепятся. Казалось, будто потолок превратился в бесконечную пропасть. — Я обещаю, что тебе понравится, милый! Ты будешь просто в восторге! — весело прощебетала Вероника, поворачивая круглую ручку. За дверью было совсем небольшое помещение, напоминающее рубку управления, как в отделе кино, но намного безумнее. Кнопки, рычаги и экраны облепляли стены темной комнатушки с пола до потолка. На фронтальной стене выделялись внушительных размеров окна, закрытые железными заслонами с другой стороны стекла, а от них отходили двери с неизменными изображениями глаз в треугольниках. Недалеко от окна в свете тусклых экранов в кресле на колесиках сидел худощавый и на вид изнеможенный мужчина в опрятном костюме и ярко-желтом галстуке. У него были седоватые, зачесанные набок волосы и на редкость выразительные чёрные глаза за линзами квадратных очков. В них читалось что-то дикое, необузданное и очень злое. Несмотря на то, что мужчина был опрятен и даже приятен внешне настолько, насколько ему позволял явно немалый возраст, для Моно он казался диким зверем, одетым в белоснежную рубашку. Поза незнакомца выражала напряжение: сгорбленная спина, крепко сцепленные в замок руки и наклонённая голова, будто он пытался скрыть или удержать то, что бушевало внутри него. Мужчина смотрел на мальчика пронзительно и неотрывно, словно хищник, затаившийся в траве и готовящийся разорвать жертву. Моно поежился, спрятался глубже в сумку Вероники. Тем не менее женщина не замечала ни странностей в виде мужчины, ни напряжения мальчика. Она легко подошла ближе и помахала рукой. — Дже-е-ек! — протянула Вероника. — Давно не виделись, дружище! «Джек», не вставая со стула, поприветствовал новоприбывших низким, вкрадчивым голосом. — И я рад видеть тебя, Рони. Но в особенности… — он широко улыбнулся, но мальчик мог отчётливо видеть ненависть, что едва заметными искрами сверкала со дна его черных глаз — …рад видеть вас, юный сэр. Не в силах вынести колкий взгляд, Моно спрятал глаза под поля шляпы и слабо кивнул. — Моно, это Джек Унтервегер. Он работал с Реймондом, и полагаю, однажды это будешь делать ты! Мальчик попытался украдкой вновь взглянуть на мужчину. Унтервегер всё так же пялился, не сводя глаз и даже не моргая. Одна только мысль, что ему придется оставаться с этим человеком наедине, вводила в ужас, поэтому Моно быстро отвернулся от него. «Я сбегу раньше, чем это случится», — мысленно успокаивал он себя. Вероника подошла к панели управления, осторожно поставила мальчика на холодную металлическую поверхность. — Сейчас будет магия! — заговорческим голосом сказала она и нажала на одну из кнопок. Железные ставни принялись медленно подниматься вверх. Ослепляющий фиолетовый свет ворвался в пространство комнатушки, заставив Моно зажмурить глаза. Ему потребовалось около минуты, чтобы привыкнуть к новому освещению. Когда он смог сфокусировать взгляд, ему потребовалось ещё какое-то время, чтобы осознать реальность того, что он сейчас видел. Моно, завороженный, подошёл к окну и прикоснулся ладонями к холодному стеклу. Когда на девятом этаже он увидел точную копию квартала Бледного города, раскрывающуюся, словно кукольный домик, Моно был уверен: ничто больше не сможет его удивить. Сейчас из такого маленького по нынешним ощущениям окошка мальчик наблюдал Бледный Город во всей своей красе. Дома, улицы, Сигнальная Башня и даже лес, за которым стелились поля, — всё это было как на ладони. Моно мог бы подумать, что вот он, заветный выход, но один фактор, впрочем, исключал данную мысль: этот Бледный Город идеален. Ровные безупречные домишки, перетекали друг в друга, как петли прекрасной вышивки, образуя изумительное сочетание. Они были прямые, без дыр и трещин. Улицы чисты и сухи. Ни заколоченных дверей, ни гор обломков с мусором, ни непроходимых луж. Лишь проклятущая Башня помогла узнать место. Представшая картина была лучшей версией Бледного Города. Такой, каким, возможно, он когда-то был, или такой, каким его всегда хотели видеть. Но попутно с тем абсолютно пустой. Ни человека, ни монстра, ни животного. Совсем никого. Мальчик чуть ли не физически ощущал ту омерзительную, отравленную тишину, что царила там, по ту сторону стекла. В представлении Моно города это что-то одухотворенное: за счет жителей; за счет истории, которую складывали по кирпичику; за счёт звуков. Сейчас перед ним было что-то не живое и не мертвое, застрявшее между, никогда не существовавшее Оно как кукла… Вернее, внушительных размеров макет. Имитация, созданная лишь для демонстрации, но не для жизни. В этом городе светились рекламные баннеры — на них некому было смотреть. Там стояли машины — на них некому было ездить. Там находились дома — в них некому было жить. Единственный обитатель этого места — тишина. Моно посмотрел на свое отражение в декорациях города-выдумки. В какое-то мгновение он представил, что потерялся там. Остался наедине с безмолвием. Бродит по пустым улицам, на которых нет опасностей, чтобы бежать, и нет людей, чтобы поговорить. Он наедине с собой, мыслями. И в этот момент та чёрная фигура, наблюдавшая за ним из-за щелей, из-за пустых окон, из-за канализационных люков, вновь выходит и… В страхе Моно отпрянул от окна. Он почувствовал, как лоб холодеет от пота. — Зачем? — вопрос выскочил сам собой. Моно продолжал пристально смотреть на сверкающие, нереальные окна небоскребов, словно загипнотизированный. Вероника застыла рядом, не сводя глаз с окна. Моно чувствовал, будто тело больше ему не принадлежит; он не мог пошевелиться, лишь рот открывался сам по себе. — Зачем вы это построили? Вкрадчивый голос Унтервегера зловеще раздался где-то за спиной. — Так мы заявили победу над жизнью и действительным. — Но я не понимаю. Бледный город же существует. Он не выглядит так! Это всё ненастоящее! Голос Джека стал ближе: — О, мальчик мой, ты действительно не понимаешь. Настоящее — это наши убеждения. — Что такое «убеждения»? — Это то, во что мы верим. Ты знаешь о сказке про желание на падающую звезду? Если загадает один, то магии будет недостаточно, чтобы воплотить мечту в реальность, но если желание загадает всё человечество — значит, оно сбудется. Правда это то, во что верит большинство. — Но люди разные. Они не могут сразу все верить во что-то одинаковое. Короткий неприятный смешок раздался уже прямо над ухом Моно. Он почувствовал, как его кожа покрывается мурашками. — Ошибаешься, мальчик мой… Длинная жилистая рука, покрытая сероватой кожей, потянулась к одному из небольших экранов на выдвижном креплении и опустила его вниз на уровень глаз Моно. Там было изображение зрителей в зале. Огромное множество. Казалось, их там сотни, а то и тысячи, и все, как один, смотрели в одну точку: большой телевизор. — Мы заставили поверить их всех, и теперь они часть «настоящего», которое им определили. Моно перевел взгляд обратно на город. Он ощущал, как эта громадина становится всё крупнее и крупнее, выдавливая из поля зрения объекты вокруг. Были только Моно, Бледный Город и голос. — Я вижу, что ты ужасно боишься, но вместе с тем заворожен. Тебя впечатляет творение Трансляции. Оно символизирует власть, которой она обладает. Триумф нашей правды. Жилистая рука переключает запись со зрителями на изображение Реймонда. — Финчер был тем, кто держал всю эту власть в руках. Он был тем, кто говорил людям какой «настоящий» мир. Рука легким движением выключает экран и подтягивает его к мальчику, чтобы тот мог увидеть в нем свое отражение. — Моно, разве ты не хочешь обладать этой силой? Трансляция поможет тебе, никогда не оставит одного, она станет зоной твоего комфорта. Ну? В комнате повисло тяжёлое молчание. Все присутствующие точно оказались прибиты гвоздями к своим местам. И вот, когда Моно уже собирался дать ответ, чья-то рука звонко ударила по столу, заставив мальчика вздрогнуть и отвести взгляд от злополучного окна. Он повалился на колени и прижал руки к ушам. — Новости, — приглушенно сказала Вероника, устало наклонившись над панелью таким образом, что ее длинные волосы закрыли лицо. Она слабо дрожала несколько мгновений, прежде чем вскочить с до боли знакомым выражением лица, но в этот раз особенно яростным. — Здесь снимали чертовы новости! Скучные, паршивые, бесполезные новости! Этот город — макет настоящего, потому что мы в Изнанке не можем снимать! Реймонд был всего лишь телеведущим новостей! Вот и всё! Вот и все! Вот и всё! Что ты несешь?! Вероника выглядела встревоженной, будто смогла предотвратить нечто страшное, а также очень злой. Еë вопли слились в один разъяренный крик. А Джек, ни капли не смущенный срывом коллеги, спокойно, пожалуй, даже скучающе наблюдал. На сей раз в его глаза, помимо этой пугающей мрачности, закрались нити разочарования. — Это всего лишь небольшая помощь, Роника, — с подозрительной интонацией сказал Унтервегер. Вероника сильно затряслась от гнева и в этом яростном порыве бросилась в сторону мужчины. Подобно стервятнику, она впилась руками в подлокотники, а затем сильным нажимом прокатила кресло по всей комнате, пока с громким стуком не врезалась в стену. Унтервегер слабо подскочил на месте. — Не мешай мне делать мою работу! — агрессивно прошипела женщина. — Это не твоё дело. Ты понял меня?! Не лезь сюда! Что ты, что Менди — суете свои длинные носы, куда не следует, хотите «помочь»! Если мне будет нужна помощь я… Так. Об этом. И скажу. Вероника отпустила стул и отошла от него на несколько шагов. Вопреки всему, лицо Джека стало еще более скучающим. Вероника в гневном напряжении металась из стороны в сторону, а потом снова вернулся к Унтервегеру. — Кто надоумил? — Один ангельский голос. — Стоило догадаться. Вероника нажимает какие-то кнопки, берёт ничего непонимающего Моно и проходит к двери слева от смотрового окна. Последнее, что видел Моно в этой комнате, были пронзительные, внимательные глаза-бездны Унтервегера. — Пока, Моно. Мы с тобой ещё обязательно встретимся.

***

Моно нервно теребил ткань сумки, пока Вероника неспеша прогуливалась по улочкам фальшивого города. От мыслей, что склизкими змеями сплелись в один бесформенный комок, его голова неприятно гудела. Мальчик ясно понимал, что в той комнате с ним что-то хотели сделать, но не мог уловить цель этого действия. Единственное, что он явственно ощущал, — как болит его голова и как сильно сему способствует экстремально яркое окружение. Но особенно раздражал огромный круглый светящийся прожектор, который выполнял здесь функцию «солнца». Моно не мог себе это объяснить, но он чувствовал, как всем сердцем его ненавидит. Этот шар не излучал тепла, но ослеплял. Он был словно гигантская ледяная глыба, которая испускала лучи на все до омерзения отполированные поверхности: окна пустых домов, вывески, крыши машин. Этот ядовитый свет отражался от них, создавая впечатление, будто всё пространство вокруг находится в дымке, оттого окружение казалось нереальным, как во сне. Но маленькое осознание, сидевшее где-то плотно и глубоко в черепушке, решительно тарабанило по вискам, отбивало нервное «не так, не так, не так». Голову Моно вновь пронзила резкая боль. Он зажмурил глаза, сжал поля шляпы и как можно ниже натянул их вниз, пытаясь спрятаться от отравленного света. Снова стало слишком тихо… — Когда-то это был мой дом. Фраза Вероники прозвучала так внезапно, но для Моно она оказалась спасительной. Он распахнул глаза и медленно разжал шляпу. Мальчик поднял голову, чтобы увидеть лицо женщины. Казалось, она была спокойна, но какая-то загадочная печаль вновь пробралась в недра золотистых глаз. Весь еë вид выражал тоску, будто она бесконечно о чем-то скучает. — Хотя, по правде говоря, он отличался от этой копии. Мусора валялось побольше и окна были не столь чистые. Однако в остальном… — Что произошло? Моно закрыл рот рукой, вспомнив о его с договоре с Вероникой насчет третьего вопроса. «Дурак, — думал он, — теперь она ничего тебе не расскажет». Мальчик ожидал, что сейчас женщина победно поймает его на слове, но та лишь опустила голову и задумалась над ответом. — Сэр захотел перейти на «новый уровень». Поэтому в один чудесный вторник… Вероника громко хлопнула в ладоши. — Появилось это, а снаружи всё было разрушено. Но знаешь, мне порой грустно, что так случилось. Тебе стоило видеть это место раньше. Процветающий и один из самых прекрасных городов в мире… О, смотри, скамейка! Женщина подошла к небольшой лавочке недалеко от одного из многоквартирных домов, удобно расположилась на ней, а Моно выложила из сумки и усадила рядом, с краю. — Тут постоянно было очень много народу и машин. Помню, что ни день, то на хреновой Оллин-Стрит пробка или толкучка, а то и все вместе. Не проехать, не пройти — бу-ква-льно! Не первый раз сюда прихожу, но всё равно непривычно видеть это место таким пустым. Моно мало-помалу стал ощущать, как головная боль становится всё более и более незначительной, пока не сходит на нет. — М-м-м, «хреновой»? — Ага, только не смей никому это говорить, а то меня вздернут, — насмешливо произнесла Вероника и приложила палец к губам. Моно озорно улыбнулся ей в ответ. — Ничего не могу обещать, мисс Вероника. — Миссис! — вдруг поправила женщина столь неожиданно и громко, что Моно подскочил на месте и случайно перевернулся за край скамейки. С тихим звуком он шмякнулся на землю, но тут же встал. И стоило ему поднять голову, как Вероника разразилась звонким смехом. — Ха-ха-ха, у тебя всё лицо в земле! Боже, мальчик, мы мыли тебя всего несколько часов назад! Удивленное выражение лица Моно быстро исказилось недовольством. Вероника, заметив его сощурившиеся чёрные глазенки и обижено поджатые губы, с благосклонной миной подняла его на скамейку, легко оттряхнула и белым платком стала вытирать грязь. — Не дергайся, маленький мистер Грязесборник! — шутила женщина, когда Моно из вредности стал отводить лицо. В конечном счёте Вероника одержала победу в этой маленькой импровизированной битве чистоты, и в край разобидевшийся Моно недовольно уселся, скрестил руки перед собой и отвернулся. Вероника драматично закатила глаза, а после двумя пальцами подняла шляпу мальчика и поместила на его лохматую голову. — Не дуйся, сахарный. Знаешь, держу пари ты бы хотел посмотреть, как тут всё выглядело раньше. Ну? Пойдешь? Моно попытался сохранить принципиальность, но в итоге детское любопытство взяло над ним вверх. Однако он всем своим видом пытался показать, что происходящее вокруг его не интересует и он всё ещё глубоко оскорблен насмешкой Вероники. Сама Вероника же, не придавая значения его упертости, подняла мальчика вверх и к его удивлению посадила не в душную сумку-переноску, а на плечо. — Я думаю, эта штука нам больше не понадобится, — с задором сказала она и швырнула сумку куда-то далеко.

***

Для Моно видеть стерильные и белые, словно кости, стены госпиталя было поистине обескураживающим зрелищем. Ни заколоченных проходов, ни обломков здания, ни жутких живых манекенов. Повсюду светло и безупречно чисто. Наблюдая за будничным лицом Вероники, Моно в мыслях сравнивал эту больницу с той, что видел снаружи. Нормально ли, что тут всё иначе? И если да, то насколько же искажены его представления о мире? Мальчика сбивала с толку мысль о том, что теперь считать настоящим. Реальное это «то, что я вижу» или «то, какое должно быть»? «Об этом говорил мистер Унтервегер? — размышлял Моно, пока Вероника блуждала из одного полупустого помещения в другое и что-то рассказывала. — Получается, что кто-то может сказать «больница — это чистое и безопасное», а все остальные в это поверят?! Глупость! Глупость! Я не понимаю! Я ясно видел, что это не так! Значит, неправда!» Однако выражение лица Вероники вновь всплыло перед глазами. Лицо, не выражавшее того же удивления, что испытывал Моно. Она верит, что больницы чистые и безопасные, но почему? — Чего задумался? — вдруг спросила Вероника, по всей видимости заметив безучастное поведение Моно. Моно встрепенулся и немного поежился. — Снаружи я не мог понять, почему некоторые монстры отличаются от других… — соврал он. — Здесь, в больнице, был врач, а до него ещё учительница и охотник, но они не похожи на зрителей. Почему? Вероника задумчиво продолжила идти по тошнотворно белому коридору в полной тишине. И когда Моно уже было подумал, что она не собирается отвечать, телеведущая проникла в комнату, по всей видимости принадлежащую дантисту — на стенах висели картинки с изображением зубов, а в центре располагалось странное кресло с зеркалами, лампой и ведерком рядом. — На протяжении многих лет в моей стране было безумно популярно телевидение. Передачи смотрел почти каждый в любое время. Вероника подошла к шкафчику с синей дверцей и вынула оттуда баночку с какой-то субстанцией, напоминающей пластилин. Парой ловких движений она слепила из субстанции маленького человечка. — Но ключевое слово «почти». Всегда находятся дурачки, которым необходимо быть не такими, как все. Она осторожно поставила человечка вертикально. — В роковой вторник сигнальная башня издала такой силы мощный бум, что экраны стали притягивать людей к себе, как магнит, и вынуждали бесконечно смотреть телевизор. Но у тех, кто не смотрел… Вероника резко замахнулась и со звонким треском вдарила по столу, что есть силы, отчего Моно вздрогнул. От человечек превратился в тонкую лепешку. — Размазало мозги! Они стали типа… как зомби! Что последнее помнили, то и делают. Вероника выбежала в соседнюю комнату, представлявшую собой небольшой кабинет с тёмным столом, стулом и множеством книжных полок. Среди аскетичного убранства привлекала внимание фотография, запечатлевшая на себе полного мужчину с залысиной и пухлыми губами. Моно смог узнать в нем того самого врача, останки которого сейчас были в печи больницы Бледного Города. — Мистер Полкер был замечательным специалистом своего дела, но трудоголиком до мозга костей. Постоянно говорил «у меня нет времени на телевидение». И он поплатился за это. Мне даже жаль, все-таки при жизни он был хорошим человеком. Я слышала, что ты прикончил его. Спасибо, поверь, ты оказал ему большую услугу. Моно застыл на плече Вероники, не сводя глаз с портрета врача. Только сейчас он стал задумываться о том, что совершал снаружи, о крови, которая была на его руках. Пока ты находишься в режиме выживания, мысли о таком никогда не появляются. Ты просто видишь врага, монстра и хочешь его победить, чтобы остаться живым. Единственное кредо, что было с Моно, сколько он себя помнил, — помогать людям, так как они в его глазах были «хорошими». Он легко делил всех живых существ на злых и добрых. В этой картине мира все, кто выглядел похожим на него, уже заслуживали жизни и помощи, а другие — смерти. Это казалось ему однозначной, понятной, очевидной аксиомой. Однако сейчас, смотря на пухлое лицо мистера Полкера, он видел в нем человека, такого же, как он сам, и которого жестоко убил. В сознании Моно треснуло какое-то глубокое убеждение. Может быть, больницы действительно на самом деле чистые и безопасные?

***

Разноцветный шар глобуса с шумным звуком прокатился через длинный коридор и ударился о продолговатую стеклянную баночку с формалином. Та качнулась, покрутилась на месте, а потом завалилась влево, со стуком задев другие баночки. — Страйк! — крикнула Вероника. — Вот видишь, боулинг это не сложно! Моно с победным видом смотрел на поверженные «кегли», гордясь, что он так быстро освоил новую игру. Телеведущая тем временем собрала вещи с пола и небрежно поставила на учительский стол. После этого она вальяжно уселась в кресле рядом, закинув ноги. Моно взобрался на школьную парту. — Потом я покажу тебе, как играть в городки, это тоже довольно весело! Я в детстве их просто обожала. Для Моно показалось непривычным осознание, что Вероника когда-то тоже была ребёнком. Мальчик внимательно присмотрелся к Веронике, сощурив глаза, а потом попытался представить ее в детстве. В голове появился образ уменьшенной Вероники. Когда Моно вообразил, как крохотная телеведущая бегает по классу и тоненьким писклявым голоском пытается говорить, он тихонько рассмеялся, что не ускользнуло от слуха самой Вероники. — Похоже, я шучу настолько профессионально, что даже не замечаю, когда именно это делаю. Что тебя рассмешило, мелкий пакостник? — с доброй улыбкой спросила она и взяла в руки длинную учительскую указку. — Как там говорила Уитакер?.. А! Что там такого смешного, Вероника, может расскажешь всем нам, бе-бе-бе! Последнюю фразу она произнесла настолько пищащим, забавным голосом, что Моно повалился со смеху и стал стучать рукой по поверхности парты. В какой-то момент Моно почувствовал, как Вероника легонько тыкает указкой ему по носу. — Всё-всë, успокойся, а то ещё умрешь со смеху. Мало по малу смех Моно стал утихать, а дыхание выравниваться. Он поднялся, все еще слегка хихикая. — Подожди, ты училась здесь? У той самой учительницы?! — изумился вдруг Моно. — О да, славные школьные деньки, наполненные упреками и воплями о том, что я буду дворы подметать. Но кто смеется теперь? — И какая она была… эта Уитакер? — Да сволочь полная! Вечно звала мою мать в школу на «беседы», потому что я якобы плохо себя вела, хотя эта клуша просто меня раздражала! Но тем не менее каждый день приходилось сидеть за той же партой, где сейчас ты, и выслушивать: «Хелен, ваша дочь полная грубиянка и нахалка!». Впрочем, в плане характера Трансляция не сильно Уитакер изменила… — Вероника ехидно улыбнулась. — И в плане внешности тоже. Моно снова разразился громким смехом. — Нет, я серьезно! У неё всегда была довольно длинная шея. Из-за этого мы звали еë Уткакер. — Похоже, здесь когда-то было очень весело. Всё ещё не могу в голове уложить, что школа снаружи так сильно отличается, — произнёс Моно, слегка поежившись. — Не переживай, больше ты никогда с ней не столкнешься, — сказала Вероника с сочувствующим выражением лица. Но Моно это не сильно взбодрило. По правде говоря, фраза телеведущей даже подпортила ему настроение, ибо напомнила, что так просто его отсюда не собираются отпускать. Он покрутил головой вокруг и внезапно его поразил новый вопрос. — Вероника, а кто эти «дети», которые разбиваются, как чашки? Они не такие, как учительница, но и не такие, как я. На этом вопросе телеведущая странно посмотрела на мальчика и отвела взгляд. Еë прежде расслабленная поза стала напряжённой. Вероника поднялась с кресла и зашагала по классу. Толстый слой пыли падал на чистый пол, когда Вероника проводила рукой по рядам книг на полке. — Уитакер всегда была у нас вроде «городской сумасшедшей», потому что являлась ярой противницей телевидения. Не знаю почему. Может, сыграло роль еë больное стремление к дисциплине, а может, просто навязчивые мысли. Без понятия, да это и не важно. Важно лишь то, что на своих уроках она не давала смотреть телевидение. И в тот самый вторник… Вероника подошла к банкам, с которыми они недавно играли в боулинг, и лёгким тычком опрокинула одну из них. Та повалила другую, и вскоре каждая баночка упала со стола, разбившись вдребезги. Острые осколки со свистом прокатились по полу к парте, где находился Моно. — Короче говоря, обрекла себя на участь и учеников забрала с собой. Мальчик пусто смотрел на Веронику несколько мгновений, а потом его взгляд медленно перешёл вниз. Прозрачные осколки на дощатом полу вдруг показались чёрно-белыми кусками керамики. — Так это, значит, там… я убивал детей? Таких же, как я?! — Сахарный, в них от детей уже ничего не было! К тому же, как и с врачом, ты просто избавил их от страданий! Но Моно продолжал молча пялиться на осколки. Они лежали далеко внизу от него и не могли ранить или оставить царапин, но тем не менее Моно явственно ощущал будто что-то у него кровоточит, где-то в груди… Моно понимал, что дело не в том, чего он добился своими действиями, а в том, чего хотел добиться изначально. Его целью являлось их убийство, а не «избавление от страданий». Конечно, они были опасны, но Моно помнил свои принципы и не был уверен, что смог бы убить Шестую или ещё кого-то, кого он знал, даже если бы те накинулись на него. А этих фарфоровых детей он убивал, поскольку не считал их людьми. Вероника покачала головой, сократила в пару шагов расстояние до Моно, а затем присела на корточки таким образом, чтобы быть взглядом на одном уровне с ним. Еë указательный палец легко погладил его крошечную щечку. — Наверное, я не должна была это рассказывать. Мне стоило предвидеть, что ты поймешь все вот так, прости! Прости меня, милый! Черные бусинки Моно встретились с золотыми глазами Вероники. Как всегда, в них бушевало безумие, но на сей раз оно не пугало. Мальчик увидел в этом безумии нечто сломленное, отчаянное, кричащее, будто человек, упавший в пропасть. Вероника была похожа на того, кто боится потерять что-то бесконечно ценное. Еë безумие текло не от злобы, а от страха. Рука Моно медленно потянулась к пальцу Вероники. Женщина на мгновение задержала дыхание и тут же облегчённо выдохнула. — Я помню, здесь была комната с огромными шахматными фигурами. Хочешь, я научу тебя играть? Моно кивнул.

***

Безжизненный «солнечный» свет ярко отражался на поверхности крупного озера. Свет переливался, скакал, подобно пайеткам на праздничном костюме. Однако водная гладь все равно казалась бесконечно статичной, словно нарисованной. Тишина давила на уши. Впрочем, — может быть, из-за присутствия Вероники, а может быть, из-за чего-то ещё, — больше Моно не пугало всё вокруг. Он неподвижно сидел на красивом резном ограждении, свесив ноги вниз. Под ним были метры и метры толстой каменной стены, а еще ниже — тёмная гладь безмолвного озера. Сейчас всё было подчинено строгой тишине, поэтому даже Вероника замолчала и вместе с мальчиком рассматривала пейзаж. Моно помнил, что перед тем как прийти сюда, Вероника говорила о какой-то «красивой набережной». Похоже, это она и есть. Длинная мостовая с чередой прекрасных резных зданий — магазинов, ресторанов — уходила куда-то далеко-далеко, а вместе с ней гряда изящных чёрных фонарей и искусственных деревьев. Действительно красиво. Красиво, но бездушно. Бледный город снаружи пусть и мрачен, страшен, жесток и уродлив, но он честен. В его разрушенных домах не могло быть тепла, его грязные улицы не предназначены для жизни. Бледный город — это мёртвый город, но он говорил об этом понятно. А эта подделка, словно приведённый в красивый вид труп, пытается выдать себя за что-то живое. Стулья перед столами на летних террасах ресторанов задвинуты с того момента, как появились здесь, а двери магазинов вечно закрыты. Моно посмотрел на Веронику. Её лицо выражало глубокую задумчивость, которая вплетала в себя нити тяжелой тоски и странного разочарования. Вероника будто что-то вспоминала. Родной город? Может быть, но Моно считал, что тут было что-то еще. Он перевёл взгляд вниз, на своё отражение в воде. Оно было нечётким, то и дело расплываясь в разные стороны. Однако мальчик ощущал с ним связь. Ведь когда его мир перевернулся с ног на голову, а вместе с ним и многие внутренние устои, он стал чувствовать себя некой бесформенной массой, безликим пятном. Раньше он думал, что другие дети по определению его союзники, и жестоко ошибся; раньше он думал, что все, кто не похожи на детей, ими не являются, а теперь оказывается, что он убийца; раньше он думал, что монстры никогда не могли быть ничем, кроме абсолютного зла, но это оказалось не так. Моно содрогался от мысли о том, что еще какие-то привычные ему вещи окажутся ложными. Ядовитая листва деревьев маняще зеленела на другой стороне берега.

***

Старая деревянная лодка покоилась на песчаном берегу. Еë весла были небрежно откинуты в сторону густой рощи. Там, среди высоких, но все таких же неживых деревьев шли Вероника и Моно, — сначала в тишине, а потом вновь весело разговорившись. В какой-то момент они наткнулись на хижину, которую мальчик мгновенно узнал: то был дом Охотника. — Вы и это отстроили?! — удивленно воскликнул Моно. — По правде сказать, сначала здесь ничего не было, но потом я убедительно попросила поставить здесь этот домик. Как славно, что мы до него дошли! Вероника легко толкнула дверь. Внутри дом был не таким, каким Моно его запомнил, — комнаты перепутаны, мебель другая, на стенах отсутствовали картины Охотника. — Не похож. — Понимаю, я не видела, как эта хижина выглядит внутри, лишь снаружи пару раз, поэтому додумывала, как могла… Но, кстати, ты мог бы мне помочь! Будешь моим инспектором по строительству. Инспектор Моно! Ах, как звучит! — Я с радостью вас проканкультирую! Вероника громко рассмеялась. — Что?! — возмутился Моно. — Ничего-ничего, инспектор, прошу, приступайте к оценке и «канкультированию»! — усмехнулась Вероника и поставила его на пол. Моно деловито прошелся вперед, скрестив руки за спиной. Он сходил к одному углу, с наиграно оценивающем взглядом его осмотрел, затем направился к другому. Спустя несколько минут таких обхаживаний, мальчик двинулся к Веронике, которая терпеливо ждала его. — Мое слово неутешительно! —сказал Моно настолько серьезным тоном, насколько мог. — Боюсь, ваш домик не удался! Вероника ахнула и прижала ладонь ко рту, изображая крайнее удивление. — Но что же не так?! — Там должны стоять длинные шкафы, почти до окна! — Моно встал на цыпочки, чтобы изобразить высоту мебели. — А справа от них — большая железная квадратная штука. — Какая «штука»? — Вероника вопросительно подняла бровь. — Я… Я забыл… Но на ней был чайник! И-и-и много каких-то крутилок! — А-а-а, должно быть, вы о плите! Так, значит, в этой комнате кухня? — Вы очень догадливы, миссис… — Сойер, — подмигнула женщина и прошла в следующую комнату. В ходе осмотра остальных помещений Моно заметил, что планировка, пускай и не была похожа на настоящий дом Охотника, имела сходства с квартирами Бледного Города. Мальчик за свою жизнь увидел достаточно апартаментов, чтобы запомнить: у входной двери прихожая, за ней коридор, посередине двери в спальню и детскую, справа гостиная — обязательно с телевизором, — а слева санузел и кухня. Здешний «дом Охотника» полностью повторял план, вернее сказать, Моно догадывался, что повторял, так как центральные двери остались закрытыми, но в остальном всё сходилось. Поэтому мальчик предположил, что на самом деле планировка повторяла жилье самой Вероники. Впрочем, по сравнению с квартирами в Бледном городе, это здание отличалось более просторными комнатами и предметами, говорившими о хорошем достатке женщины. К примеру, кухня была обставлена множеством красивых резных шкафов и полочек, на которых покоились с иду дорогие стеклянные вазы всевозможных цветов. Большой стол, покрытый приятной на ощупь скатертью с изображением оливок, милая салфетница на нем и сложной формы стулья с мягкими подстилками около окна, завешенного прозрачными шёлковыми шторами. А тарелки с картинками городских, сельских пейзажей, изящные бутылки, молочники, сахарницы, солонки, белые фарфоровые чашки и блюдца, серебряные столовые приборы с витиеватыми узорами — вся эта посуда не могла соврать о том, что Вероника жила богато относительно среднестатистического жителя. Такая же ситуация наблюдалась в оформленной под мрамор ванной комнате и в гостиной, где сейчас сидели Моно и Вероника. Гостиная было самым просторной комнатой. Здесь был крупный комод из тёмного дерева со стеклянной дверцей, а на нём царь любого бледногордского дома — квадратный телевизор с забавными антеннами, которые напоминали Моно усики насекомого. Справа от телевизора находился длинный, во всю стену, книжный стеллаж, рядом — кресло из качественной ткани и маленький круглый столик с зеленой лампой. В центре на пушистом коричневом ковре стоял крупный мягкий диван с большими бархатными подушками, позади него — изящный буфет, украшенный цветным стеклом, и напольные часы, время на которых не шло. Но предметом, что выделялся среди всех, являлось фортепиано в углу комнаты. Моно сразу обратил на него внимание и длительное время не сводил глаз, пока это не заметила Вероника. — Вижу, ты заинтересован. — Кажется, это называется фо-рте-пя-но… — попытался выговорить Моно. — Я видел, как учительница играла музыку на таком. Было страшно, но звуки красивые. — Я тоже умею играть. Признаюсь, давно не занималась, но уверена, что буду не хуже Уитакер. Хочешь, сыграю тебе? Моно повернулся к женщине, и казалось, что в его маленьких глазках блеснули огоньки. Приняв такую положительную реакцию за согласие, Вероника встала с дивана, в несколько шагов пересекла пространство и села на круглый стульчик. Она нажала пару клавиш, как будто пытаясь напомнить самой себе принцип работы фортепиано. Спустя несколько секунд она начала играть. Сначала медленно, осторожно, даже слегка неуклюже, но потом всё решительнее и быстрее. Клавиша за клавишей еë руки всё увереннее порхали над клавиатурой. Для любого другого человека со стороны долгий перерыв Вероники от инструмента был бы заметен, но она вкладывала в игру чувства, и Моно это ощущал. Он облокотился на подушки и стал слушать. Вероника, увлекшись, запела. — Где-то вдали, на кончике света луны… С каждой строчкой Моно чувствовал, как стены дома ускользают от его взора, как мутнеют книги на полках, как исчезает усатый телевизор. Он проваливался в некое иное измерение: небольшое, но теплое, уютное и залитое ярким золотым светом. — Кто-то со мною одни и те же видит сны… И в этом живом мягком свете где-то далеко-далеко он видит небольшую фигурку ростом с него самого, идущую навстречу. Моно мысленно выставляет руку вперед, пытаясь рассмотреть, кто там, а через пару мгновений видит знакомый желтый дождевик. — Где-то в дали кто-то шепчет мольбы… Он видит, как Шестая тянет к нему руку и, кажется, что-то говорит, но Моно не может еë услышать. В его ушах главенствуют лишь звуки фортепиано. Они окутывают его приятной дымкой, греют, лечат, но не дают услышать. Моно тоже протягивает руку, пытается подойти к девочке. «Шестая!» — кричит он, однако тоже остаётся заглушенный музыкой. — Чтобы в большом далеко вновь нашли друг друга мы… Шестая в последний раз что-то пытается ему прокричать, а после рассеивается в золотом свету, подобно смутному наваждению. Моно смотрит ей в след, но не чувствует горечи. Слова, пропетые Вероникой, придают ему сил. «Мы найдем друг друга!» — кричит он куда-то вдаль. Мелодия кончается, опускается тишина, гаснет свет, и вновь он видит стены, книги, телевизор. Моно требуется немного времени, прежде чем он вскакивает на диване и хлопает в ладоши. — Ого, вижу тебе очень понравилось! Я рада, — Вероника улыбнулась. — Я наизусть помню только эту песню, но кажется, где-то здесь у меня завалялось еще несколько нот. Хочешь послушать? Моно активно закивал головой. — Тогда подожди немного, я пойду поищу. С этими словами женщина вышла в коридор. Моно услышал, как она отперла соседнюю дверь, которая, как он предполагал, могла вести в спальню. Внезапно дикое любопытство окутало детский разум, ему стало интересно, почему Вероника показала всё, кроме этих двух комнат. Моно дергал ногами, ежился, пытался не думать об этом. Он уверял себя, что там нет ничего интересного и что Вероника скоро вернется. Однако любопытство взяло вверх, поэтому он, зацепившись за ткань дивана, аккуратно спустился на пол, а после тихонько прокрался к выходу в коридор. Осторожным движением он подтолкнул дверь вперёд, а после выглянул, проверяя, нет ли поблизости Вероники. Вокруг было пусто, лишь соседняя дверь, которая раньше была закрыта, теперь слегка отворена. Моно тихо подкрался к двери и заглянул в щель. Там он увидел комнату с большой сиреневой кроватью, длинными вазами, небольшим столиком для письма. Вероника сидела у комода и перебирала какие-то бумаги. Как Моно и думал, здесь располагалась спальня, но теперь его интересовало, что находилось за соседней дверью. Быть может, кладовка? Мальчик прошёл ещё немного вперёд, и вот заветная дверь предстала перед ним. «Я всего лишь одним глазком посмотрю и побегу назад», — подумал Моно, хватаясь за ручку. Дверь поддалась и с тихим скрипом отворилась. Мальчик провисел на ней мгновение, а после тихо спрыгнул на пол. Эта комната была сравнительно меньше остальных. Здесь находился квадратный стол с настольной лампой, стаканчиком цветных карандашей и стопкой бумаг, неподалеку высился комод, обклеенный забавными картинками. Справа — односпальная кровать с зеленым клетчатым покрывалом, что была заставлена всевозможными мягкими игрушками. На стенах приклеены неумелые, но милые рисунки. Моно не пришлось долго думать, чтобы понять — это детская. — Какого хрена ты делаешь здесь? — вдруг как гром среди ясного неба рявкнул яростный голос Вероники. Моно вздрогнул и в панике обернулся. Он хотел оправдаться, сказать, что ему было просто любопытно, но слова застряли где-то глубоко в горле, потому что сейчас его сверлили два пронзительных, метавших молнии золотых ока. Еë взгляд был особенно безумен и в этот раз не от страха. Это были настоящие ярость и сумасшествие. Мальчик напрягся всем телом и отбежал в сторону, но Веронике хватило шага, чтобы пересечь расстояние между ними. — Я же сказала тебе ждать! Какого черта ты пошел сюда?! Вероника, подобная разъяренному дикому зверю, встала тёмной тенью напротив Моно. Сам Моно лишь беспомощно пытался увеличить расстояние между нею и собой. Инстинкт раненого ребенка, сокрытый где-то глубоко в его душе, сейчас неистово кричал бежать и прятаться. Взрослый зол, взрослый неумолим, он причинит ему боль. Моно в панике пятился назад, но десять сделанных им шагов нивелировались одним движением ноги женщины. — Тебе нельзя было сюда ходить. Нельзя. Нельзя! НЕЛЬЗЯ! ПОЧЕМУ ТЫ МЕНЯ НЕ ПОСЛУШАЛ?! Вероника в гневе ударила по столу так, что стаканчик с карандашами перевернулся, а несколько рисунков полетели вниз со стены. Звук удара был столь силен для обострившихся от страха ушей Моно, что противным он звоном раздавался еще какое-то время голове. Мальчик оцепенел от ужаса и закрылся руками. Вероника, казалось, не замечала этого. Она в ярости стала бить по стене и кричать что-то нечленораздельное. Моно забился в угол и уже приготовился к худшему. Но боль не наступала. Удары становились всё реже, вопли всё тише, пока вовсе не сошли на нет. Он мог слышать, как что-то тяжёлое падает на пол. Наступила тишина, но Моно всё ещё находился в оцепенении. Он поджал ноги к груди, а шляпу сжал столь сильно, будто она могла как-то его защитить. Так он сидел несколько секунд. Минуту. Две. Ничего не происходило, и когда пелена ужаса стала мало-помалу сходить на нет, Моно услышал сначала тихий, а потом всё более отчётливый шёпот. Медленно он разжал поля шляпы и его взору предстала сгорбившаяся фигура Вероники. Сидя на коленях, она сжалась в крупный комок, закрыла лицо руками, раскачивалась и что-то шептала. Очень тихо, почти незаметно, мальчик поднялся с места. Он осмотрел комнату, мысли сами полезли в голову. «Миссис Вероника… так, значит, здесь жил еë ребенок, но где он? И где его папа? — подумал Моно вспомнив двуспальную кровать. — Она потеряла их? Они остались снаружи?». Моно снова посмотрел на Веронику, и вина вновь больно кольнула его сердце. Старая привычка искать в себе причину проблем. «Наверное, она очень скучает и ждет, когда они вернутся, а я пришёл куда не следовало… Это комнат не моя, а еë ребенка, поэтому она разозлилась. О, мне так жаль!» Моно очень осторожно сделал несколько шагов на встречу женщине, протянув вперёд свою худую трясущуюся ручонку. — Прости меня, Вероника… Вероника резко остановилась. Руки, что плотно закрывали еë лицо, медленно открыли взору мальчика шокированные золотые глаза. Она ничего не говорила, весь еë вид сейчас выражал полнейшее недоумение. Моно же, счетши это за разочарование его скупыми извинениями, стыдливо опустил голову. Он нервно сжал руки в замóк. — Мне просто было интересно, что тут! — попытался оправдаться Моно. — Я думал, здесь чулан или что-то такое, а оказалось, что это комната твоего ребенка и… И! Я не хотел тебя обижать… — Зачем? — тихий, словно потусторонний, голос Вероники прервал его. Мальчик удивленно поднял голову и встретился с ее глазами. — Зачем ты извиняешься, я же напугала тебя. — За то, что я тебя расстроил… Взгляд Вероники значительно смягчился, она неспеша придвинулась ближе и указательным пальцем погладила Моно по плечу. С нежностью в голосе, что до этого была ей несвойственна, она произнесла: — О, бедный, независимо от того, что делают дети, взрослые не должны их пугать. Я… расстроилась, да, но ты не виноват. Прости, что кричала. Я бестолковая глупая тетка. Больше этого не повторится… — Ты их потеряла? Вероника тоскливо посмотрела в окно, завешенное прозрачными сероватыми шторами. — Да, сахарный, потеряла. Очень давно. — Я могу помочь их найти? — Боюсь, что это невозможно. — Но почему? Они остались снаружи? Вероника мрачно замолкла, и тогда Моно всё понял. Для него стали очевидны и еë безумный взгляд, и натужная улыбка, и почему в кино она разозлилась на фильм. То была тоска по тем, кого она знала и любила. Так же, как он скучает по Шестой, так же как он скучает по… Моно помнил, что он тоже был зол, пока был уверен в потере подруги. Однако теперь он ощутил надежду, а Вероника нет. Еë семья к ней никогда не вернется, сколько бы она не надеялась. — Мне жаль… Моно погладил тыльную сторону ладони Вероники. Женщина сначала смущенно посмотрела на него, но тут же слабая улыбка вновь озарила еë лицо. — Расскажите мне все про них! — с решительным видом потребовал Моно. — Ну… Их имена Том и Генри…

***

После леса не было ничего кроме километров бескрайней искусственной зелени. Домов, деревьев, птиц и даже ветра тут не существовало. Только нескончаемые дали сияющей травы. Отсюда Бледный Город виделся загадочным недостижимым монолитом. Слово призрачный образ, здания его стеклянных высоток возвышались к небу, а общие текстуры расплывались вдали. Здесь пустынно, но Моно не боялся, ведь он был весь поглощён рассказом Вероники, что лежала рядом с ним на траве и смотрела в безоблачное небо. Хотя еë поза с сцепленными за головой руками и закинутыми одна на другую ногами пыталась выражать беззаботность, глаза выдавали горечь. Но все же Вероника начала повествование таким тоном, будто говорила о ком-то другом. — Что-ж… Это история такая длинная, что начать, наверное, нужно издалека. Итак… всю жизнь я мечтала работать в Трансляции… — Почему? — Работать на телевидении в моей стране всегда было самой престижной профессией. Если тебя показали по ящику, то можешь быть уверен — жизнь прожита не зря! К тому же там чертовски хорошо платили. Ладно, не буду лукавить, деньги были одной из основных причин. Моно перевернулся со спины на бок, чтобы лучше видеть лицо Вероники. — У тебя было мало денег? — У матери было лишь маленькое жалованье на должности торговки в обувном магазине. Этих грошей нам еле хватало на оплату пошарпаной халупы у черта на куличиках и еду. Так что да, денег у нас было не ахти. Я хотела вырваться из нищеты. А мне все говорили, что я безумная и это бесполезный номер, хах. — А твой папа? Вероника поморщилась. — Мать сказала, что он неудачно упал с лестницы и… Я была ещё совсем мелкая и абсолютно его не помню. Но это не так важно. Вернемся к истории: несмотря на предубеждения со стороны матери, я поступила в единственный университет, который готовил телеведущих. Отсюда все началось… Вероника рассказывала историю с такими подробностями, что казалось, будто она собралась писать книгу. Однако чем больше деталей она подкидывала, тем больше это раззадоривало бурное воображение Моно. С погружением в историю его разум активно визуализировал происходящее. Он натянул шляпу на глаза и в этой темноте представил, будто он зритель в театре, а перед ним в декорациях старого Бледного Города разворачивается спектакль.

***

Колоссальное здание, что, словно могучий великан, возвышаясь над всеми соседними постройками, мрачно приветствовало маленькую фигурку молодой девушки с жёлтым зонтиком. Она была одета в простенькое однотонное сиреневое платье и дешевое пальто с заплаткам на локтях, которое, очевидно, было для неë немного велико. Несколько неряшливых локонов выбились из короткой закрученной прически, а носки туфель запачкались уличной грязью. Монструозное здание университета смотрело на неë свысока, будто спрашивая: «что эта выскочка забыла здесь?», но девушка не робела, напротив, — её взгляд источал лишь решимость. Она попыталась сложить ржавый механизм зонта, но, как назло, он не поддавался, поэтому, махнув рукой, особа толкнула тяжёлую резную дверь из тёмного дерева и попала в широкий холл, заставленный синими сиденьями. На них находились самые разнообразные люди, что, кажется, как и эта девушка, пришли за одной целью: услышать своё имя и название того факультета, на который они поступили. Скорее всего многие из них сдавали экзамены сразу на несколько направлений, чтобы перестраховаться, но эта девчушка подала заявку лишь на один. «Всё или ничего, — крутилось в ее голове, пока золотые глаза выискивали свободное местечко, чтобы присесть, а руки пытались сложить злополучный зонт — Если моё имя не назовут, значит, буду штопать сандалии с матерью до конца дней.» — На факультет градостроительства поступили: Адам Арчер, Арнольд Бейкер… —старческий голос женщины, сидящей на трибуне перед рядами кресел, эхом разносился по помещению, словно голос судьи, оглашающий суровый вердикт заключенному. Девушка тем временем прорывалась по рядам бесчисленных кресел, то и дело извиняясь за чьи-либо испорченные туфли и нарвавшись уже на несколько проклятий за свою неуклюжесть. Вдобавок зонт будто из вредности всё не хотел складываться. Она было начала раздражаться, что ни одно пустое место не попадется ей на глаза, как вдруг некое синее пятнышко показалось впереди. Девушка стремительно направилась туда, стараясь оставить обувь сидящих нетронутой и параллельно пытаясь сложить механизм. В какой-то момент всё еë внимание перешло на треклятый зонт, и когда наконец зонт с глухим щелчком поддался, носок её туфель за что-то зацепился. Тело стремительно полетело вниз, но вдруг пара рук подхватила её. — Вы в порядке, мисс? — прозвучал тихий, но довольно приятный голос. Девушка быстро вернула себе равновесие и повернулась в сторону человека, который ей помог. Она увидела парня с зачесанными назад каштановыми волосами в синей рубашке и милом полосатом вязаном жилете. Весь его вид выражал строгую опрятность, совмещенную с мягкостью. А его лицо же не было эталоном красоты, но всё ещё оставалось приятным: явно очерченные скулы, нос с небольшой горбинкой, тонкие губы и пара широких зелёных глаз за линзами прямоугольных очков, которые сейчас были распахнуты в беспокойстве. Девушка смотрела так на него с несколько мгновений, но, осознав неприличность своих действий, отвела взгляд, поблагодарила его и села рядом на заветное место. — На факультет экономики и бухгалтерского учета поступили… — вновь громогласно раздался голос пожилой женщины с трибуны. Имена длинной утомительной чередой проносились по залу, искажая лица всех сидящих вокруг облегчением или негодованием. Девчушка нервозно мяла ткань кофты и смотрела куда-то в пустоту. — Это так волнительно…— вдруг тихим шепотом начал тот самый парень. Девчушка сначала покосилась на него из-за такой внезапной реплики, но потом слегка улыбнулась и кивнула. — Волнительно это еще мягко сказано… Ты… ой… — девушка резко осеклась, боясь выдать своё низкое происхождение из рода людей, живущих в «прибрежных трущобах», которые славятся дурными манерами и привычкой «тыкать» незнакомцам. Поэтому она незамедлительно взяла себя в руки. В надежде, что собеседник ничего не слышал, исправилась: — Вы поступаете на бухгалтерию? — Можно на «ты», — мягко произнёс парень, — Да, всё верно. Сдача экзаменов далась тяжело, тем не менее я уверен, что попал в список. — Ну а то! Выглядишь ты очень даже по-бухгалтерски! Глаза парня сначала распахнулись в недоумении, но потом весело сощурились; его рот растянулся в широкой улыбке. Левой рукой он оттянул край полосатой жилетки. — Да-а, стиль никогда не был моей сильной стороной. — Эй, вообще-то напротив, бухгалтеры очень стильные! — возразила девушка и украдкой взглянула в его сторону. Парень издал пару тихих смешков и тоже развернулся к ней. Зеленые и золотые капли воззрились друг на друга — изучали, наблюдали. — Я полагаю, твой факультет будет позже? — В самом конце. — О… — рот парня приоткрылся от удивления. Девушка сжала подлокотники кресла и замотала головой из стороны в сторону. — Знаю, сейчас ты скажешь, что я сумасшедшая и глупая! Но поверь, я много трудилась ради этого! К тому же… — Я хотел сказать, что ты очень храбрая. Девушка изумленно ахнула и неверяще воззрилась на парня. — Это тяжёлый путь, но если ты сама его выбрала, то, думаю, он тебе посилен. К тому же, на мой взгляд, ты очень похожа на телеведущую, — подмигнул он ей. Девушка почувствовала, как что-то приятное шевельнулось в еë сердце, как душа наполнилась странным доселе незнакомым теплом. Никто до сих пор не говорил ей что-то подобное. Ни мать, ни учительница, ни знакомые не верили в её успех. Даже видя, как сильно она старается — часами разрабатывает мимику лица у зеркала, тренирует дикцию изо дня в день, исписывает тетради анализом передач и подрабатывает, где только можно, чтобы заработать на взнос за обучение, — они говорили, что она безумна. Но этот парень, видевший еë впервые в жизни, не знавший всего этого, без насмешки сказал, что у неë получится. Теплый комок, собравшийся в сердце, поднялся к голове и проявился красной краской на щеках. Она хотела что-то еще ему сказать… — Генри Сойер! …но не успела. Лицо парня озарилось счастьем, и он чуть ли не подскочил с кресла перед тем, как быстро направиться в сторону своей группы. Но все же девушка в последний момент успела ухватить его за руку. Парень вздрогнул и вопросительно обернулся. — Приятно познакомиться, Генри. Я Вероника. Вероника Хайер. Генри несколько секунд смотрел на девушку, прежде чем снова одарил еë доброй улыбкой. — До встречи, Вероника. И удачи! Череда имён всё тянулась и тянулась, и тянулась, а факультеты медленно сменяли друг друга. Всё это время Вероника нервозно ерзала на месте, теребила края одежды, крутила волосы на пальце в попытке заглушить нарастающую тревогу. С каждым новым именем ей казалось, что она взорвется здесь и сейчас. Однако, когда прозвучали заветные слова в названии еë направления, она замерла, словно статуя. — Арчи Райтер… В помещении будто внезапно закончился весь воздух. Веронике показалось, что ее щеки стали понемногу синеть. — Джеральд Тёрнер… Кровь застыла и сгустилась в моменте, словно желе. Вероника чувствовала, как ноги становятся ватными, а руки — слабыми. — Менди Купер… Ее разум превратился в пустыню. Всё, что она могла делать, это слушать громогласный старческий голос, который сейчас ощущался особенно громким. — Вероника Хайер. На этом всё, благодарю за посещение. В первые секунды голова девушки была пуста и одновременно забита до краев. Она всё слышала, но слова никак не могли протиснуться в чертоги еë разума. Она думала, что ей показалось, но реальность неумолимо наступала. Воздух в зале внезапно показался свежим, как в лесу. Вероника медленно поднялась, глядя в сторону небольшой группы людей. Кровь в еë венах потекла резче, а конечности наполнились такой силой, что ей казалось, будто она может свернуть горы. Слова наконец-то пробились через барьер неверия и заполнили собой всё. Та женщина на трибуне произнесла ее имя, она сказала «Вероника Хайер», и это словосочетание словно вызов еë будущему. «Здесь всё начинается», — подумала Вероника и шагнула вперед.

***

Резкий и противный, словно сирена, сигнал прозвучал по всей местности. Моно, переставший, фантазировать вздрогнул и быстро подскочил на ноги. — О, черт. Засиделись мы с тобой, дружок. Джек нас выгоняет. Похоже, здесь сейчас будут работать. — Но как же твоя история?! — воскликнул Моно, огорчённый, что дальнейшие события остались без продолжения. Вероника покачала головой. — Боюсь, больше мы сидеть тут не можем, — она поднялась с травы и отряхнула бриджи. Моно печально уставился на Веронику, а потом печально опустил голову. Брови женщины поднялись в смущении, она отдернула ворот рубашки. — Ну, если тебя это так заинтересовало, я тебе расскажу ещё. Только позже, договорились? Моно радостно вскинул голову, и счастливые огоньки заискрились в его чёрных глазках. Вероника облегчённо выдохнула. — Обещаешь? — Разумеется. А сейчас нам нужно с тобой зайти на четвертый этаж. У меня появилось несколько вопросиков к одной особе. Ты снова посидишь с детками. При упоминании четвёртого этажа Моно вспомнил о Синко и о том, как грубо он разговаривал с ним при их последней встрече. Да, он был на эмоциях, но обижать Синко неправильно, тем более, что тот вызвался помочь. Смущение охватило мальчика, и пока Вероника направлялась к дверям лифта, Моно думал о том, как извиниться.