Глава XXI. Безумие грехов

Найний 4, 1120 год IV эры (II новая эра) Приют, герцогство Мигуна,

что в Королевстве Вифанция

В Королевстве Вифанция не было места, способного поспорить со столицей Берсель в искусстве гнить изнутри. Здесь, под сенью королевского дворца и шпилей академии, находился не просто город — а гигантский, пульсирующий нарыв. Все пороки, которые только могло породить человеческое сознание, имели здесь свой дом, свою цену и своих влиятельных покровителей. Наркотики, подпольные бои на выживание, рэкет, работорговля, отмывание золота, торговля запрещёнными артефактами — всё это текло по невидимым каналам, сливаясь в одну черную реку, которая орошала карманы тех, кто стоял у власти. Или, точнее, держал власть. Дело в том, что весь крупный нелегальный бизнес в окрестностях столицы не просто существовал — он был монополизирован, отлажен и защищён. Мелкие «предприниматели», осмелившиеся посягнуть на чужую территорию, исчезали бесследно после одного-единственного «предупредительного» визита. Если же они были слишком упрямы или глупы, чтобы понять намёк, их находили в городских канавах с перерезанными глотками, а их лавки сгорали дотла по мановению руки «случайного» поджигателя. Контроль был абсолютным, и обеспечивало его нечто, именуемое в узких кругах «Советом» — сборище теневых фигур, чьи имена не звучали на улицах, но чьё влияние проникало даже в королевскую канцелярию. У них были деньги. А раз были деньги — были личная охрана из отпетых головорезов, сеть информаторов в каждом кабаке и наёмники на любой вкус и цвет преступления. Но если столица была цитаделью организованного, холодного зла, то южные герцогства представляли собой его дикого, хаотичного родственника. Сюда длинные руки «Совета» пока не дотягивались — не из-за моральных принципов, а из чистой меркантильности. Земли здесь были беднее, население — реже, разбросанное по деревушкам среди холмов и лесов. Доходы с таких территорий были мизерными по столичным меркам, а вот проблем — хоть отбавляй. Вечные набеги монстров из Темного Леса, банды разбойников, чувствовавших себя здесь хозяевами, и постоянный поток авантюристов всех мастей, стремившихся отхватить свой кусок от этой скудной, но дикой земли. Контролировать этот хаос значило тратить ресурсы, не получая взамен почти ничего. Проще было оставить юг его собственной участи — кровавой, жестокой и беззаконной. И именно здесь, в одном из таких герцогств — герцогстве Мигуна, — под покровительством самой безнаказанности, расцвел один из самых мерзких цветков человеческой жестокости. Место, где тьма обрела не просто власть, а право голоса. Где преступники, уверенные в своей безнаказанности, готовились к обычному для них вечернему «развлечению». Герцогство Мигуна ничем особым не выделялось на общем фоне южной разрухи. Те же убогие деревни, те же разбитые дороги, то же ощущение заброшенности, которое висело в воздухе гуще осеннего тумана. Но рядом с его самым сердце – городом Эльнас, в нескольких километрах от него, за высоким каменным забором, утыканным битым стеклом, стояло здание, чья репутация была известна в определенных кругах. Небольшое, мрачное строение из почерневшего от времени камня, бывшая когда-то школой для детей мелких торговцев, ныне именовалось «Приютом милосердия имени Святого Артура». Ирония названия была настолько горькой, что даже самые циничные из местных жителей старались не думать о том, что происходит за этим забором. Они просто отводили глаза, когда мимо проезжала крытая повозка, или когда ночью доносились приглушенные крики. Жить хотелось. Директор этого заведения, Дик Мигуна, был живым воплощением этой иронии. Бастард, нагулянный сын прошлого герцога, а значит, по крови — сводный брат нынешнего правителя герцогства. Эта тонкая ниточка родства была его щитом, кольчугой и королевской грамотой на безнаказанность. Он никогда не обладал титулом или землями, но компенсировал это абсолютной властью в пределах своих владений — этих нескольких акров, окруженных каменными стенами. Его бизнес был простым, как удар дубиной, и прибыльным, как золотая жила. Государство выделяло средства на содержание сирот и детей бедняков, которых сюда свозили со всей округи — под благовидным предлогом дать им кров и образование. Золотые монеты оседали в его личном сейфе. А детям доставались объедки: протухшая рыба с душком, покрытые слизью яйца, гнилые овощи, которые не взяла бы даже голодная свинья. Воду для питья брали из застоявшегося колодца. Болезни, особенно желудочные, были обычным делом. Лечения не полагалось. Выживешь — твоя удача. Нет — освободишь койку для нового «постояльца». Но голод и болезни были лишь прелюдией. Настоящий ад начинался с наказаний. Малейшая провинность — опоздание, неубранная постель, украденная корка хлеба — каралась ударами кнута по спине. Дик лично любил проводить эти «воспитательные процедуры». Он наслаждался не только болью, которую причинял, но и страхом в глазах детей, их подавленными всхлипами. Это было его развлечением, заменой охоте или азартным играм, доступным более знатным господам. Однако «товарный» потенциал своих подопечных Дик оценил очень быстро. Как только подросток — мальчик или девочка — начинал показывать первые признаки зрелости, его готовили к «аукциону». Не тому, что объявляют с трибуны. Тихий, закрытый просмотр в его кабинете для особых гостей — таких же, как он, но с более толстыми кошельками. Красивых, относительно здоровых детей выхаживали, откармливали получше, одевали в чистые, но простые одежды. Потом их продавали. Богатым торговцам, развратным дворянам, аристократам с изощренными вкусами. Цена за первую ночь с девственницей или мальчиком могла достигать спокойно достигать месячного дохода кузнеца или шахтера. Но вот их продажа, могла достичь и годового дохода простых работяг. Те, кого не купили «на вывоз», или те, кто уже прошел через первую ночь, оставались в приюте. Они становились тем, что Дик цинично называл «общим фондом». Их могли «арендовать» за куда меньшую плату любой, у кого были хоть какие-то деньги. Сам Дик и его верные охранники из числа наемников пользовались этой привилегией ежедневно. Дети превращались в вещи, в объекты для снятия стресса, для утоления самого низменного и жестокого греха. А когда они «портились» — слишком много шрамов, болезней, сломленная психика, — их просто выбрасывали. На улицу, в канаву, или, в лучшем случае, оставляли прислугой в этом же аду, пока хватит сил. Здесь не было магических печатей долгового рабства, которые использовали на канах или зверолюдах. Так как рабство людей в королевстве официально запрещено. Здесь была только грубая сила, голод, боль и абсолютный, всепоглощающий страх. Страх, который отбивал саму мысль о сопротивлении. И знали об этом не только в герцогстве Мигуна. «Товар» отсюда был известен в определенных кругах столицы. И самое чудовищное заключалось в том, что это делало приют… неприкосновенным. Им пользовались. Им благоволили. Потому что самые могущественные «тени» Берселя тоже иногда желали самого сочного, самого запретного плода — молодого, невинного, беззащитного тела. И Дик Мигуна был тем гнилым корнем, что питал этот заповедник человеческой низости. Дым сигар окутывал просторный, душноватый кабинет Дика Мигуны, смешиваясь с запахом старого дерева, дешевого виски и чего-то сладковато-приторного — запахом нечистой совести, въевшейся в стены. Сам Дик, грузный мужчина с заплывшими глазками и влажным ртом, полулежал в кожаном кресле. Напротив него, откинувшись на спинку стула и положив ноги в запыленных сапогах на угол резного стола, сидел Нус по прозвищу «Гиена». Его лицо было изрезано шрамами, а взгляд мелких, близко посаженных глаз выдавал ум, лишенный всякой морали — ум хищника-падальщика, прекрасно знающего свое место в пищевой цепи. — ...и поэтому я говорю, босс, что война — это золотая жила, — хриплым голосом рассуждал Нус, делая затяжку. — Не эта возня на востоке с какими-то степняками, а наша, тихая. Горе, паника, разруха. Родители гибнут, дети остаются на улице. Беспризорников — как грязи. Лови — не хочу. Церковь с одного края цепляет их для своих «приютов», чтоб послушников да паладинов растить. Люди при деньгах — с другого, для… ну, ты сам знаешь для чего. А мы — посередке. Сводим одно с другим, и золото течет рекой. Жаль лишь то, что война закончилась девять лет назад, я все жду, когда перемирие закончится и Алания захочет взять реванш. Дик хмыкнул, с удовлетворением наблюдая за кольцами дыма. — Согласен, мой друг. Бизнес на человеческом горе — единственный, который никогда не прогорит. Но вот с другим «товаром» начинаются проблемы, — он поморщился. — У моего знакомого в Портсбурге дела хуже некуда. Новых канов, зверолюдей — днем с огнем не сыскать. Банды, что по нашим наводкам у Врат охотились, все жалуются: пусто. Церковь трубит, что это их заслуга, что почти очистили страну от нечисти, и скоро «нечистые» расы просто вымрут. Нус усмехнулся, обнажив белоснежные, но неровные зубы. — Церковь… Они бы и своих бабушек продали, если б паства лучше жертвовала. Нет, дело не в них. Я сам слышал от ребят — разведка соседних королевств докладывала: караваны беженцев честно пересекали их западные границы, вступали на нашу землю. А дальше — как сквозь землю проваливались. Ни у Врат, ни на подходах. Ничего. — Может, поумнели за сотни лет? — предположил Дик, наливая себе еще виски. — Поменяли маршрут. Решили плыть на юг, к эльфам? — Куда плыть? — парировал Нус, с презрением щелкнув пальцами. — На юге — море, а в море — Бухта Русалок. Ни один капитан в здравом уме туда не сунется. Через горы не пройти, на севере — земли отребья, пиратов и бандитов, которым лишь бы порезать да ограбить, в лучшем случае – продать в рабство. Это бессмысленно. Идти туда — всё равно что в пасть дракона совать голову. Нет, путь один — Драконьи Врата. А там их всегда и ждали. И наши наёмники, и церковные паладины, жаждущие «очищения». Но теперь… пусто. Как будто кто-то их под землю уводит. Он замолчал, и в комнате повисла тяжелая, неудобная тишина. Оба мужчины, привыкшие ко всем грязным тайнам мира, столкнулись с чем-то новым — с бесследным исчезновением. И это их беспокоило куда больше, чем любая жестокость. Дик отпил, пытаясь прогнать неприятное ощущение. — Ладно, черт с ними, с этими зверолюдами. У нас и своего «товара» хватает. Кстати, о товаре… — его взгляд стал маслянистым, похотливым. — Привезли сегодня две новых. Сестричек, говорят, с одного хутора. Родителей болезнь скосила, на еду денег не было, все детям отдавали, вот и умерли. Обе… свеженькие. Цветущие. Мрачное настроение Нуса будто рукой сняло. В его глазах вспыхнул знакомый, хищный огонек. — Неплохо. Устал я сегодня, нервы потрепали этими разговорами. Надо расслабиться. — Что ж, — Дик тяжело поднялся из кресла, потирая руки. — Бери любую. Устроим… смотр перед завтрашним аукционом. Проверим качество, так сказать. Так уж и быть, сегодня разрешаю сорвать «лепесток». С меня не убудет. Оба вышли из кабинета, их шаги гулко отдавались в пустом, темном коридоре. Отблеск их душ, казалось, опережал их, устремляясь вперед — к запертой двери в конце зала, за которой ждал их «вечерний досуг». Они даже не подозревали, что в эту же самую ночь к ним в гости собирается кто-то еще. Гость, для которого они сами были всего лишь испорченным товаром, подлежащим утилизации. Коридор за кабинетом был длинным и темным, освещенным лишь парой факелов в железных держателях. Воздух здесь пахнул плесенью и чем-то еще — сладковатым, детским страхом, который, казалось, въелся в самые камни. Они миновали несколько запертых дверей, из-за которых не доносилось ни звука — либо дети уже спали мертвым сном отчаяния, либо научились бояться настолько, что даже плакали беззвучно. Дик остановился у последней двери в конце, достал из кармана связку ключей и, покряхтывая, подобрал нужный. Скрип замка прозвучал в тишине невыносимо громко. Дверь открылась внутрь. Комната была крошечной, каморкой. На двух узких койках с тонкими, грязными матрасами из соломы сидели две девочки. Они прижались друг к другу, увидев свет из коридора. Старшей, судя по всему, было лет тринадцать. Её светлые, спутанные волосы обрамляли бледное, осунувшееся личико с огромными серыми глазами, в которых застыл немой ужас. Младшая, лет девяти, прятала лицо в плече сестры, её худенькие плечики мелко дрожали. Обе были одеты в одинаковые серые, грубые холщовые платья. — Вот наше новое приобретение, — с восторгом произнес Дик, шагнув внутрь. — Сестрички. Эльза и Лина, кажется? Девочки не ответили. Старшая лишь прижала к себе младшую сильнее, её пальцы впились в ткань платья сестры. Нус, стоя в дверном проеме, окинул их оценивающим взглядом охотника. Его глаза скользнули по ним, словно ощупывая. — Цветущие, говоришь? — проворчал он. — Худющие. Но сойдут. Ладно, я возьму ту, что постарше. С неё и начнем. Он сделал шаг вперед. Старшая девочка, Лина, вжалась в стену, её глаза округлились от паники. — Нет… пожалуйста… — «Пожалуйста» что? — Нус наклонился к ней. Его дыхание, пропахшее табаком и вином, обдало её лицо. — Тише, мышка. Не порть товар. Чем спокойнее будешь, тем быстрее всё закончится. Его грубая, покрытая шрамами рука потянулась к её лицу. Он провел большим пальцем по её щеке, потом провел языком по губам. — Неплохо. Чистенькая. Пойдем. Он схватил её за тонкое запястье и рывком поднял с койки. Девочка вскрикнула от боли и страха, её ноги подкосились. — Лина! — взвыла младшая, пытаясь ухватиться за сестру, но Нус легко оттолкнул её обратно на матрац. — В очередь малявка! — бросил он через плечо и выволок Лину в коридор. Дверь с грохотом захлопнулась, оставив младшую сестру в темноте, заглушив её отчаянные, безумные рыдания. Дик наблюдал за сценой с довольной ухмылкой. Теперь его взгляд упал на оставшуюся девочку. Эльза смотрела на него, дрожа всем телом, слёзы беззвучно катились по щекам. — А я, пожалуй, займусь этой, — сказал он, поворачиваясь к оставшейся девочке. В его глазах горел знакомый, маслянистый огонь. — Маленькие… они самые сладкие. Самые пугливые. Дик медленно приблизился, сел на край койки. Он потянулся, его толстые пальцы вцепились в подол её платья и грубо задрали его. На секунду он замер, приглядываясь. Затем его похотливая ухмылка сменилась выражением легкого разочарования и брезгливости. — Фу… Какая дрянь. Совсем сопливая. — Он отпустил ткань. — Никакого удовольствия, один только писк. Ладно, — он тяжело поднялся, поправляя камзол. Он фыркнул, бросив на Эльзу последний пренебрежительный взгляд, и вышел из каморки, щелкнув замком. Его тяжелые шаги затихли в конце коридора, затем послышался скрип другой двери, приглушенный женский плач и грубый окрик. Дик нашел себе другую "игрушку". В комнате Эльзы воцарилась кромешная тьма, нарушаемая лишь сдавленными всхлипами девятилетней девочки, которую на этот раз пронесло. Но её сестре, уведенной Нусом, повезло куда меньше. И всему этому маленькому аду, утопающему в тишине и страхе, оставалось существовать всего лишь несколько минут. Ночь над приютом была безлунной и неестественно тихой. Даже сверчки смолкли, будто чувствуя, что здесь, за каменной оградой, тишина — не предвестник покоя, а саван, наброшенный на отчаяние. Тень, скользнувшая через забор, даже не пошелестела листвой у его подножья. Она была плотнее окружающего мрака, живой и целенаправленной. Это была Амелия. Она присела на корточки, сливаясь с чернотой кустов, и на мгновение замерла, вслушиваясь и внюхиваясь. Её вампирские чувства, отточенные десятилетиями выживания, раскрылись, как чёрный цветок. Она слышала не только ветер: Где-то на втором этаже — приглушённые рыдания, прерываемые грубым мужским смешком (Дик). Из другой части здания — тихий, монотонный стон, полный такой безысходной боли, что даже неживое сердце Амелии сжалось (Лина у Нуса). Со двора — перешёптывания двух стражников, запах дешёвого табака и спиртного. И повсюду — сладковато-горький запах страха, слез, немытого тела и отчаяния. Он висел в воздухе гуще тумана. «Всё подтвердилось. Хуже, чем в слухах. Гниль не просто проросла — она плодоносит». Её лицо, обычно выражающее насмешливую холодность, исказила гримаса чистой, беспримесной ярости. Но ярость была холодной, сконцентрированной. Ею нельзя было растрачиваться. Ею нужно было работать. Два охранника у бокового входа были устранены в течение трех секунд. Первый даже не успел понять, откуда взялась тонкая, изящная рука, сжимающая его гортань с силой, ломающей хрящи. Второй, обернувшись на хруст, получил удар ребром ладони в висок — точный, беззвучный, смертельный. Амелия аккуратно опустила их тела в темноту, даже не запятнав плащ. Дверь была заперта, но магический замок простейшего уровня был для неё не преградой. Она положила ладонь на холодный металл, позволив щепотке своей демонической энергии — холодной, чужеродной для человеческой магии — просочиться внутрь. Замок щёлкнул с тихим, покорным звуком. Внутри пахло ещё сильнее. Гнилью, болезнью и страхом. Амелия двинулась по коридору, её шаги были абсолютно бесшумными. Она проходила мимо запертых дверей, и за каждой чувствовала биение маленьких, испуганных сердец. Некоторые спали, другие бодрствовали в оцепенении, третьи тихо плакали в подушку. «Позже. Сначала — источник. Перерезать голову змее». Её цель была на втором этаже. Там, откуда доносился тот самый смешок, полный самодовольной жестокости. Лестница скрипнула бы под любым, даже самым легким шагом, но не под её. Она была призраком, тенью, несущей смерть. Амелия повернулась к двери Дика. Дерево было толстым, дубовым. Она не стала возиться с замком. Она просто уперлась в него плечом — не с разбега, а с короткого, мощного напряжения мышц, подкреплённого всплеском маны. Дверь вылетела из косяка с грохотом, который в ночной тишине прозвучал как удар грома. И вот она стояла на пороге. Всё так, как она и предполагала, увидев ещё из окна. Дик на кровати, в чем мать родила, и… девочка-подросток с пустыми, залитыми слезами глазами. Грязь, похабство, абсолютная, всепоглощающая мерзость. Дик оторвался от своей жертвы, обернулся. Сначала в его взгляде, помутневшем от хмеля и похоти, мелькнуло удивление, затем — знакомый, маслянистый огонёк при виде новой, невероятно красивой женщины в его комнате. Но этот огонёк погас, едва вспыхнув, вытесненный животным страхом и осознанием: Посторонний. В его крепости. В его логове! Он открыл рот, чтобы крикнуть, чтобы позвать своих псов, свою охрану, свою иллюзию безопасности. Амелия уже сделала шаг вперёд. Дик открыл рот, и из его глотки, пропахшей виски и пороком, вырвался сиплый, панический крик: — Эй! Все сюда! Тут чуж... Он не успел договорить. Амелия была перед ним не в следующее мгновение, а в тот же миг, будто промежуток между ними просто перестал существовать. Её движения были лишены всякой театральности, всякого лишнего усилия — только чистая, смертоносная эффективность. Её правая рука, тонкая и изящная, с кажущейся почти небрежной легкостью вонзилась ему в грудь. Не в сердце, а чуть выше — туда, где под грудиной, в месте схождения ребер, должен был находиться магкристалл. Пальцы нащупали, обхватили и сжали не орган, а нечто твёрдое, теплое, пульсирующее слабой магической силой. И вырвали его наружу вместе с обрывками плоти и осколками кости. Дик ахнул, его глаза вылезли из орбит. Он не кричал от боли — её ещё не успело дойти. Он кричал от невозможности происходящего, от лопнувшей иллюзии собственного всемогущества. От его дикого вопля проснулась девочка на кровати. Она открыла глаза — мутные, залитые слезами, — и её взгляд упал на Амелию. На девушку с лицом холодной, почти скульптурной красоты, которая стояла над телом её мучителя, её рука почти по локоть скрыта в его груди. И пока сознание девочки пыталось срастить этот образ, Амелия двинула левой рукой. Не было свиста клинка, не было магической вспышки. Было лишь короткое, сухое движение, похожее на то, как садовник отщипывает завядший цветок. И голова Дика Мигуны, с ещё застывшей на лице гримасой ужаса, отделилась от плеч. Кровь хлынула фонтаном, забрызгав пожелтевшие простыни и бледное лицо девочки. В комнату, поднятые на ноги криком хозяина, ворвались двое наемников. Первый, державший наготове короткий меч, замер на пороге, его мозг отказался обрабатывать увиденное. Второй, позади него, инстинктивно отшатнулся. Амелия медленно, с почти королевским достоинством, подняла отрубленную голову Дика в левой руке, высоко, как трофей. Кровь стекала по её запястью ручьём. В опущенной правой руке, которая только что была в груди директора, она сжимала вырванный магкристалл — мутный, оливкового цвета, слабо пульсирующий голубым светом, как подёрнутая плесенью гниющая плоть его души. — Легко отделался, — прошептала она, и её голос в гробовой тишине комнаты прозвучал яснее любого крика. Взгляд её огненных глаз, холодных и бездонных, скользнул с головы в её руке на вновь прибывших. В них не было ни злобы, ни ярости. Только спокойное, почти профессиональное ожидание следующего действия. Девочка на кровати, на которую капнула тёплая кровь с головы, наконец издала звук — тонкий, леденящий душу визг, в котором смешались и освобождение, и новый, невообразимый ужас. Ужас перед той, кто пришла её спасать. Взгляд Амелии, остановившийся на наемниках, был последним предупреждением, которого они не поняли. Их реакция запоздала на целую вечность. Первый, тот, что с мечом, инстинктивно рванулся вперед, пытаясь закрыть собой дверной проем. Его товарищ за спиной начал нечто вроде боевого клича, который застрял у него в горле. Амелия действовала. Она не стала отступать или уворачиваться. Она бросила… Отрубленная голова Дика, тяжелая и мокрая от крови, полетела в первого наемника, ударив его прямо в лицо с глухим, сочным шлепком. Он захлебнулся криком, отшатнулся, потеряв равновесие и ориентацию. Этих долей секунды хватило. Пока голова еще была в воздухе, Амелия уже была в движении. Она словно материализовалась перед ним. Её руки, всё ещё окровавленные, двинулись навстречу им не для парирования, а для атаки. Она не била кулаками. Она пронзила. Её пальцы, крепкие как стальные когти, вонзились им в животы чуть ниже ребер, рванув на себя и в стороны. Раздался ужасающий звук рвущихся внутренностей. Тёплая, липкая масса обвила её запястья. Она не стала смотреть на их лица, искаженные невыразимой болью и шоком. Она просто резко выдернула руки назад, оставив их стоять, спотыкаясь и хватая руками за выпадающие кишки. Она шагнула мимо, не оборачиваясь. Сзади послышались глухие стуки падающих тел и предсмертные хрипы. Коридор за дверью был пуст, но с нижнего этажа уже доносились крики, топот сапог, лязг оружия. Тревога, наконец, докатилась до остальных. Амелия вытерла правую руку о плащ, оставляя кровавую полосу. В левой она всё ещё сжимала магкристалл Дика. Она сунула его в поясную сумку — отходы тоже могли пригодиться. Запах крови висел в воздухе гуще дыма. Он был сладким, тёплым, живым. Он ударил в её вампирские чувства, затуманивая край сознания легкой, дразнящей дурманностью. «Нет. Не сейчас. Сначала — дело!». Она вышла из комнаты в коридор. Навстречу ей, от лестницы, уже бежали ещё двое стражников, более расторопных, чем первые. Увидев её — сексуальную, красивую девушку, залитую кровью с головы до ног, — они на мгновение замешкались. Этого было достаточно. Амелия даже не замедлила шаг. Её правая рука метнулась к спине, и в следующее мгновение в её пальцах уже сверкала сталь её полуторного меча. Движение было одним плавным, непрерывным дуга. Первый стражник попытался загородиться коротким мечом. Клинок Амелии прошёл сквозь его оружие, как сквозь гнилую ветку, и снёс ему голову с плеч. Тело рухнуло, фонтанируя из шеи кровью. Второй, увидев это, отпрыгнул назад, лицо его побелело от ужаса. Он замахнулся алебардой, пытаясь держать её на расстоянии. Амелия сделала лёгкий шаг в сторону, уклоняясь от удара, и её меч сверкнул снова — горизонтально, на уровне его шеи. Голова отлетела в сторону, ударившись о стену с мокрым стуком. Беззвучно, с ледяной эффективностью, она прокладывала себе путь к главному залу. К сердцу здания. Туда, где, как она чуяла, уже собиралась основная сила — и где, возможно, находился глава этих наемников — Нус. Сзади, из комнаты Дика, доносился всё тот же тонкий, прерывистый визг девочки. Звук раненого зверька, увидевшего, как лес вокруг него охватывает пламя. Крики, лязг оружия и грохот падающих тел были лучшей наводкой. К тому моменту, как Амелия спустилась по лестнице, широкий каменный холл приюта уже кишел людьми. Здесь было человек десять-двенадцать. Не просто охрана, а настоящие наёмники — в потрёпанной, но практичной коже, с разношёрстным, но заточенным оружием. Их лица выражали не панику, а сосредоточенную злость. Они знали своё дело. В центре этой импровизированной стены из мяса и стали стоял Нус. На его лице не было и тени усталости или отвращения — только холодная, хищная собранность. В руках он держал длинный, слегка изогнутый меч, клинок которой отдавал слабым магическим свечением — видимо, недавно купленная игрушка. Его глаза, маленькие и острые, мгновенно нашли Амелию. Они скользнули по её окровавленному плащу, по мечу в её руке, по безупречному, холодному лицу. В них вспыхнуло не удивление, а расчётливый азарт. — Ну-ну, — его голос, хриплый и уверенный, перекрыл общий гул. — Кого к нам занесло? Думала, разделалась со спящими щенками и можешь хозяйничать? Амелия остановилась в нескольких шагах от них, в арке, ведущей из коридора в холл. Она медленно вытерла лезвие о плащ, оставляя ещё одну красную полосу. Её взгляд был прикован к Нусу. Она чувствовала его силу — он был крепким орешком, сильнее тех, кого она только что разметала. Но всё равно — слабее. В три раза слабее по чистой магической мощи чем она, не считая её вампирской сути. — Гиена, — произнесла она тихо, и это слово прозвучало не как оскорбление, а как констатация факта, как диагноз. — Ты следующий в списке отходов. Нус дернул уголком рта. — Смелая сучка. Люблю таких. Особенно когда они начинают верещать, прося о пощаде, — Он кивнул головой в сторону своих людей. — Взять её. Живой или мёртвой — не важно. Но если живой… оставьте мне. Приказ сработал как спусковой крючок. Четверо наёмников бросились вперёд одновременно, пытаясь взять её в кольцо. Они были быстры и скоординированы. Амелия не стала ждать. Она взорвалась движением. Не в сторону, а сквозь них. Её меч стал размытым серебряным полумесяцем в воздухе. Первый наёмник, пытавшийся зайти справа, получил клинок по горлу. Второй, слева, — в пах, прежде чем успел поднять щит. Оба рухнули, даже не вскрикнув. Остальные двое отпрянули, но их отступление было слишком медленным. Амелия, используя инерцию своего движения, сделала резкий поворот на каблуке и вонзила меч в спину третьего. Четвёртый успел замахнуться секирой. Она парировала удар своим клинком, отбила оружие в сторону и, не меняя хвата, ударила его эфесом в висок. Череп хрустнул, наемник беззвучно осел. Вся эта кровавая работа заняла меньше пяти секунд. Но пока она расправлялась с этой четвёркой, остальные наёмники пришли в себя и начали окружать её плотнее. Атаки сыпались со всех сторон. Она парировала, уворачивалась, отвечала молниеносными ударами, которые выводили из строя то одного, то другого. Они не были серьёзной угрозой, но они лезли под руку, отвлекали, раздражали. Они были назойливыми мухами, жужжащими вокруг тигра. И сквозь этот хаос к ней пробивался Нус. Он не торопился. Он ждал момента, наблюдая за её стилем, за темпом. И когда один из наёмников отвлёк её ударом с фланга, Нус атаковал. Его удар был быстрым, точным и невероятно мощным. Он направил свой магический клинок прямо в её бок, рассчитывая пронзить её насквозь. Амелия почувствовала опасность в последний момент. Она едва успела развернуться и подставить своё лезвие. ЗВОН! Искры посыпались в воздух от столкновения стали. Амелия почувствовала, как по её руке проходит мощная, чужая вибрация — магический заряд с его клинка. Она отшатнулась на полшага, её каблук скользнул по луже крови. Нус не дал ей опомниться. Он перешёл в стремительную серию атак — рубящих, колющих, быстрых как укус змеи. Он был хорош. Очень хорош. Его стиль был грубым, уличным, но отточенным в сотнях драк. И его новый меч придавал каждому удару дополнительную проникающую силу, которая грозила пробить её защиту. Амелия отбивалась, её собственный клинок сверкал, описывая в воздухе сложные узлы защиты. Она не уступала в грубой силе удара, к тому же превосходила в скорости и технике на порядки. Каждый его удар она читала, предугадывала. Но назойливые атаки других наёмников вынуждали её дробить внимание. Одним резким движением она отбросила клинок Нуса в сторону и, развернувшись, снесла голову слишком близко подошедшему наёмнику. В тот же миг Нус снова был за ней, а его меч готов к удару по ногам. Она прыгнула назад, почувствовав, как лезвие рассекает воздух в сантиметрах от её лодыжек. «Достаточно. Игра в кошки-мышки затянулась». В её огненных глазах, наконец, вспыхнул тот самый огонь — не ярости, а холодной решимости покончить с этим. Она собралась с силами для решающего удара. Но Нус, почувствовав изменение в её ауре, вдруг отпрыгнул на два шага назад. Его лицо, наконец, потеряло маску уверенности. В его глазах мелькнуло понимание. Понимание того, что он проигрывает. Что эта девушка — не просто сильный противник. Она — нечто иное. — Хватит! — рявкнул он, не сводя с неё глаз. — Окружить! Не дать ей двигаться! Но этот приказ уже был для него самого. Он начал отступать к главному входу, всё ещё держа меч наготове, но его поза говорила об одном — об обороне. О выживании. Амелия сделала шаг вперёд, намереваясь пронзить его здесь и сейчас, закончить начатое. Но в этот момент один из последних наёмников, движимый либо отчаянием, либо глупостью, бросился на неё с диким криком, широко замахнувшись двуручным топором. Ей пришлось потратить драгоценную долю секунды, чтобы уклониться и проткнуть его. И когда она снова подняла взгляд, Нус был уже в дверном проёме. Он не побежал. Он вышел на улицу, спиной к ночи, и его взгляд на прощание встретился с её. В нём не было страха. Была злость, досада и... расчёт. «Он что? Решил убежать?!». Именно это понимание заставило Амелию не броситься сразу в погоню. Она на мгновение замерла, думая, что все, это конец. Что загнанный в угол противник бежит, что он осознал скорое поражение, ему не куда идти, она догонит его в любом случае, даже если он хоть на лошадь запрыгнет. Но потом он сделал то, чего она не ожидала. — Ладно, я проиграл, — крикнул он, и в его голосе звучала не покорность, а злорадная издевка. — Но только вот… не всё так просто! Он не побежал к конюшне. Его рука резко нырнула в поясную сумку и вынырнула, сжимая два небольших, но массивных металлических шара, от которых исходило слабое, тревожное магическое свечение. Магические гранаты. Дешёвое, но смертоносное оружие наёмников. И он бросил. Не в неё. Первую гранату он швырнул через её голову, в самое большое окно приюта, выходящее в холл. Вторую — с сильным замахнувшимся движением, в сторону темноты двора, где стояла запряжённая крытая повозка. Та самая, в которую грузили детей для аукциона. «Повозка. Дети!». Мозг Амелии, холодный и аналитический даже в разгаре боя, прочертил линии угрозы за микросекунду. Граната в окно — пожар, паника, ловушка для неё внутри горящего здания.Граната в карету — мгновенная смерть для тех, кто внутри, уничтожение улик… и возможно, её единственного транспорта, чтобы вывезти детей. Приоритет был очевиден. Жертвуя погоней, Амелия рванулась с места. Не к окну, а сквозь него. Она влетела в рассыпающееся стекло, пригнув голову, и оказалась на улице в тот миг, когда первая граната ударилась о каменный пол холла за её спиной. Раздался оглушительный БА-БАХ!, не яркая вспышка, а тупой, разрывной удар, от которого задрожали стены. Сразу же за ним — треск дерева, свист разлетающихся щепок и первый, жадный гул огня. Но Амелия уже не смотрела назад. Она была метром от повозки. Вторая граната, описанная дугой, летела прямо к её крыше. Времени не было, чтобы поймать, чтобы аккуратно отбросить. Был лишь инстинкт и скорость. Её меч сверкнул в лунном свете, как серебряная молния. Она не рубила, а била плашмя, как ракеткой, в летящий металлический шар. ТЫННЬ! Граната, едва не коснувшись крыши повозки, была отброшена вертикально вверх, в чёрное небо. Она успела подняться метров на пятнадцать, когда сработала. На этот раз взрыв был ярким, ослепительной багровой вспышкой, осветившей на миг всё вокруг — убегающую в темноту фигуру Нуса, фасад горящего приюта, испуганные лица лошадей, забившихся в упряжи. Осколки и волна жара обрушились вниз, но Амелия уже была у дверцы повозки, прикрывая её собой. Стекло в окошке треснуло, лошади взвились на дыбы, испуская пронзительное ржание. Но повозка — и главное, то, что внутри, — уцелели. Она обернулась. Из окон приюта первого этажа уже вырывались языки пламени, густой чёрный дым начал клубиться под крышей. Изнутри доносились не крики боя, а панические, детские голоса, плач, отчаянные вопли о помощи. Нуса уже и след простыл. Он использовал хаос как прикрытие и скрылся. Его месть была отложена, но не отменена. А у Амелии теперь был пожар. И десятки жизней, запертых внутри. Мысль о Нусе, ускользнувшем в ночь, была выброшена из головы, как ненужный хлам. Он подождёт. Сейчас здесь был только огонь, дым и страх. Амелия ворвалась обратно в приют не через дверь, а через то самое выбитое окно, из которого только что вылетела. Жара ударила ей в лицо, дым щипал глаза, но её лёгкие игнорировали угар. Она двигалась сквозь хаос с леденящей душу целеустремлённостью. Первыми на пути были дети, уже выбегающие в горящий холл — испуганные, дезориентированные, некоторые в одних рубашках. Они метались, не зная, куда бежать от дыма и жара. — К выходу! Все ко мне! — её голос, громкий и властный, перекрыл гул огня и плач. Она указывала им на разбитое окно, на просвет в клубах дыма, хватая за плечи самых растерянных и буквально разворачивая в нужную сторону. Но это были лишь те, кто смог выбраться из комнат. Основная беда была наверху. Амелия взбежала по уже горящей лестнице, игнорируя обжигающие языки пламени, лизавшие её плащ. Дым здесь был гуще. Она выбивала двери плечом или мощным ударом ноги. За одной — трое перепуганных малышей, прижавшихся друг к другу в углу. Она собрала их в охапку, как охапку дров, и спустилась вниз, оставив уже в более-менее безопасной части холла. За другой дверью никого не было — только пустая комната. За третьей — девочка лет десяти, которая в истерике билась в запертый шкаф, думая, что это дверь. Амелия вытащила её, почти не чувствуя её отчаянных ударов по своей спине. Чем дальше она бежала, тем страшнее становилась обстановка. Пламя уже вовсю гуляло по коридору второго этажа, потолок трещал. В самой дальней комнате, куда она вломилась сквозь уже горящую дверь, оказались двое — мальчик и девочка. Они стояли у зарешеченного окна, тряся решётку. Бежать по коридору было уже равно самоубийству. Расчёта не было. Была только скорость. Амелия подхватила их обоих прижав к своему телу, отступила на шаг и, разбежавшись, вынесла их вместе с собой в окно, прикрыв своими телом от удара и осколков стекла. Падение с высоты второго этажа смягчилось её собственными мускулами и коротким, резким выбросом маны в ноги при приземлении, дабы смягчить инерцию и не травмировать детей. Она присела на корточки, поглотив удар, дети лишь ахнули от неожиданности. Поднявшись, она оттащила их подальше от падающих горящих обломков и вернулась внутрь. Так продолжалось — выбить дверь, найти, вынести, вернуться. Плащ тлел, волосы пахли гарью, на руках и лице появились сажа и ожоги, которые начинали затягиваться прямо на глазах, но слишком медленно, она слишком много и долго использовала вампирские силы, изрядно устав и истощая свою жизненную энергию. Она была не неуязвима, а просто очень живучая. И очень, очень зла. Когда из здания больше не доносилось ни криков, ни плача, только яростный рёв всепожирающего огня, Амелия сделала последний шаг назад. Она стояла в двух десятках метров от пылающего громадного костра, который когда-то был приютом. Её силуэт, освещённый адским заревом, казался выше и страшнее, чем был на самом деле. Перед ней, на холодной, утоптанной земле, теснилась кучка детей — около двадцати человек. Самые маленькие рыдали, старшие молча смотрели то на огонь, то на неё. На их лицах читался шок, неверие, облегчение и новый, незнакомый страх. Амелия медленно обошла их, считая, проверяя. Её взгляд, всё ещё острый, искал ранения. Потом она остановилась перед ними, пытаясь сделать своё лицо мягче, а голос — спокойнее. — Не бойтесь, — сказала она, и её слова, хоть и тихие, чётко прозвучали в ночи, нарушаемой лишь треском пожара. — Всё кончено. Вы в безопасности. Больше никто не посмеет вам навредить. Она имела в виду Дика, Нуса, всю эту систему ужаса. И это была правда. Но один взгляд выбил почву у неё из-под ног. В самом краю группы, смотрела девочка на Амелию с немым, пустым шоком. Та самая девочка из спальни. Та, что видела, как рождается легенда о мстителе в луже крови её мучителя. Она смотрела на Амелию не с благодарностью. Не с надеждой. Её голубые глаза, отражающие отблески пламени, были полны первобытного, леденящего ужаса. Того самого ужаса, который раньше она испытывала перед Диком. Но теперь этот ужас был направлен на ту, что её спасла. В этом взгляде не было ни капли облегчения — только чистое, животное отторжение. Для неё Амелия была не спасителем. Она была новой, ещё более могущественной и непонятной силой, явившейся из ночи с насилием и смертью. Она была тем, кто заглянул в самое пекло ада и вышла оттуда живой, принеся этот ад с собой. Амелия встретила этот взгляд. И на её усталом, закопчённом лице на мгновение дрогнула тень. Не злости. Не раздражения. Это была тень понимания и тихой, бездонной боли. Боли от осознания, что иногда, чтобы вырвать кого-то из когтей монстра, самому приходится стать монстром в его глазах. Что спасение может быть таким же травмирующим, как и сам кошмар. Она отвела взгляд, снова собравшись. Дело было сделано. Гнездо разорено. Дети спасены. Нус убежал, но его время придёт. Сейчас нужно было вести этих перепуганных, травмированных душ, к теплу, к еде и к долгому, трудному исцелению. — Идёмте, — просто сказала она, поворачиваясь спиной к пожару. — Я отведу вас в безопасное место. И она повела их прочь от зарева, в холодную ночь, унося с собой не только спасённые жизни, но и тяжёлое бремя того самого взгляда — взгляда ребёнка, для которого она на долго останется не героем, а гостем из самых тёмных кошмаров.