III - Отражение - III

Воздух на форуме был острым от запаха полыни и ладана, из святилища тянуло мокрым камнем и сырой могилой. Перед небольшим храмом Юпитера Победоносного собралась толпа: в основном солдаты, но было и несколько ауксилиариев с синими татуировками на щеках и выбритых головах. Марк занял лучшее место выше на ступенях, над толпой; ниже, в стороне от солдат и слуг, расположились офицеры с семьями. Гаруспик бормотал над дымящейся овечьей печенью, но Марк смотрел не на жреца. Он привычно осмотрел толпу, отмечая религиозное рвение в одних, скуку в других, суеверный страх в третьих — и остановился. Он нашел Люцию. Она стояла рядом с Кассием. Ее палла скромно покрывала волосы, но паллу скалывала все та же фибула с волком. Ее лицо казалось спокойным, почти умиротворенным, но Марк, знаток всех видов молчания, уловил в ее позе ту же неестественность, что замечал в себе — она играла роль, которая стала тюрьмой. Когда толпа расступилась, образовав проход, он не увидел в этом случайности. Марк Валерий не слишком верил в богов потому, что никогда с ними не встречался и не испытывал ни их гнева, ни их милости. Но если бы Юпитер хотел подать ему знак, лучше момента было не найти. Марк подошел к трибуну, поприветствовав его кивком. Кассий сразу же подобрался, его взгляд стал внимательным. Возможно, Марк был слишком суров к нему — трибун не был таким уж невыразительным. Приятное, породистое римское лицо, рыжие волосы, голубые глаза. Возможно, родители им даже гордились — его службой, позицией, которую он занимал. Это не делало его достижения менее незначительными, но делало оценку трибуна более справедливой, а Марк был уже научен горьким опытом никогда не недооценивать противника. — Будем надеяться, что боги укажут нам на победу, — сказал Марк строго, но доброжелательно. — На благо провинции, генерал, — немного нервно кивнул Кассий, и Марк мысленно закатил глаза. Ему потребовался всего один разговор с трибуном, чтобы начать предсказывать его ответы с точностью до слова. Он еще немного поговорил с Кассием, прежде чем обратиться к своей настоящей цели. — А вы, леди Люция? Народ вашей матери читает будущее по печени или по иным знамениям? Это была проверка — безопасная, учтивая, но проверка: как ее тело среагирует на его близость, на светский разговор, но на такую личную тему? Ее ум уже работал за глазами цвета штормового моря. Прелестная молодая домина быстро думала. — Они читают его по полету воронов, генерал, — она сделала паузу, слегка нахмурилась, зачем-то уставившись на камни храма так, будто они были ее личными врагами. — Это искусство, требующее одиночества и отстранения от толпы. Боюсь, не для форума. Марк Валерий почувствовал необычайное удовольствие. Своим вопросом он протянул ей руку, и своим ответом она его руку взяла. Он уловил недовольство не в ее словах, а в самом их звучании. Увидел, как ее рука лежит на руке Кассия — равнодушно, вяло, словно выполняя суровую обязанность. — Отстранение — роскошь, недоступная командиру, — Марк мягко, почти по-отечески улыбнулся, но его голос стал тише, интимнее, превратив ропот толпы в стену, за которой они остались одни. — Мы вечно окружены. Долгом. Ожиданиями. Это может сделать тюрьму даже из самой почетной должности. Люция смотрела на него, наклонив голову, и глаза ее загорелись, как светлячки в сумерках. Она была созданием вольных холмов, запертым в крепости. И она видела, что он это видит. Между ними что-то щелкнуло, словно замок в потайной двери, открывая проход, которого раньше не существовало. Она смотрела на него — не на генерала, а на мужчину — и в ее взгляде была странная, беззащитная искренность, словно она просила его дать ей знак, что все, что он сказал о долге, грузе ожиданий, — правда. Он почувствовал почти болезненную нежность и одновременно всепоглощающее желание. Хочу. Хочу не просто обладать. Хочу знать. Хочу слышать, как она говорит все это, но только мне, шепотом на рассвете. Хочу видеть этот ум в работе, хочу, чтобы этот огонь горел только для меня. Губы Люции приоткрылись, но она не издала ни звука. Мгновение было напряженным и хрупким. Затем она опомнилась и грациозно склонила голову. — Церемония требует моего присутствия у очага, генерал. Долг зовет. Прошу меня извинить. Она не стала ждать его согласия, развернулась и ушла, оставив Кассия Дия растерянно смотреть ей вслед. Марк стоял неподвижно. Гаруспик закончил разбирать печень и провозгласил знамения благоприятными, но Марк Валерий только что получил свое собственное предзнаменование. Он хотел ее в своей постели. Но более того — он хотел видеть этот ум, этот огонь, этот непокорный дух работающими рядом с ним. Хотел извлечь алмаз из тусклой оправы и забрать его в руку. Вернувшись в преториум, Марк открыл амфору с вином, но, упаси боги, не с британским. Он пил кампанийское красное, темное, как печень на алтаре, которое на британские рубежи доставляли с италийских берегов. Марк имел репутацию стоика, но был совсем не против маленьких чувственных удовольствий. Кампанийское он пил ради вкуса юга, призрачного запаха кипарисов и воспоминаний о солнце. Тут о тепле оставалось только мечтать. Он подошел к окну, разглядывая часовых, терпеливо сторожащих двойные стены крепости. Луна была куском холодного серебра в стылой черной ночи, но Марк думал не о короне Дианы. Луна напомнила ему фибулу с волчьей головой на шерстяной накидке; фибула заставила вспомнить об округлом плече, об умных серо-зеленых глазах, о плотно сжатых, изогнутых, словно лук, губах. Люция. Так четко и так неотвратимо зазвучало теперь ее имя. Он провел рукой по щеке, чувствуя под пальцами провалы там, где у него не хватало зубов, растирая жесткую, серую щетину. Сколько ей, тридцать? Кожа у нее сливочная и нежная, не знающая загара, у глаз еще не появились морщины, в густых волосах не видно было седины. Он вспомнил ее взгляд, представил ее смех — не заученный смех матроны, а искренний, грудной, девичий; каким женщина смеется над шуткой возлюбленного наедине, в саду, когда в атриуме сгущаются лиловые сумерки. Марку Валерию исполнилось пятьдесят. Возраст, когда одни генералы пишут мемуары, а другие входят в легенды; и он, конечно же, относил себя ко вторым. Из тусклого обсидианового зеркала на него смотрел мужчина, который не так уж много дней в своей жизни провел под крышей домуса. У рта залегли две глубокие морщины, оставленные привычкой крепко сжимать губы перед тем, как отдать приказ; на висках еще было не так много седины, но на теле было полно шрамов. Безжалостно глядя на себя в зеркало, он отпил еще вина, позволяя теплу растечься по груди. Пока что он только играл со своим планом насчет Люции, вращал его, как оружейник — новый клинок, проверяя баланс, вес, остроту. Люция хороша собой, умна, к тому же, объединяла два мира: многие солдаты еще помнили легата Валерия, которого в шутку называли Наидобродетельнейшим. Валерий был достойным мужчиной и настоящим римлянином, в Британии его любили. Со стороны матери за Люцией стояли бригантские племена: имя Дуновала имело вес среди варваров, даже среди пиктов. Марк был старше ее мужа и находился на пороге зимы своей жизни. Если Люция хотела не только вырваться из британской клетки и получить жизнь, которую заслуживала по праву рождения, но и сыновей, ее могло это оттолкнуть. С другой стороны, его возраст мог дать ей то, чего не могла дать ее молодость и посредственность Кассия Дия: авторитет в сенате, власть, богатство, бесконечные возможности, недоступные провинциальному трибуну. Он должен был заставить ее захотеть того, что может дать только он: союз, покровительство, совместную силу. Если она и правда дочь Валерия и внучка Дуновала не только по крови, но и по духу, она согласится. Не сможет отказать. Но и Марк Валерий не собирался ничего Люции предлагать, пока не убедится в правильности своего выбора. Если Люция окажется импульсивной, непредсказуемой, слабой духом или не обладающей силой характера прославленных отца и деда, его предложение не будет иметь смысла. Марк Валерий собирался узнать Люцию поближе, но Кассий Дий плохо вписывался в этот план. У Марка не было пяти лет на осторожные ухаживания, не было возможности ждать, пока Кассий сломается под грузом лет, налетит на пиктское копье или сгорит в лихорадке. Каждый спазм в раздробленном колене, каждое усилие держать вспотевшую от лихорадки спину прямо, как у легионера, говорило об одном: на кампанию по завоеванию Люции у него был год, в лучшем случае – полтора. Марку нужна была жена и союзница одновременно с британской победой, которая позволит ему вернуться в Рим. Но сначала он отправит в Рим Кассия. На время. С почетным, важным, финансово выгодным поручением. Марк уже знал, что он скажет Дию: «Отчеты провинции для Сената требуют твердой руки, трибун. Ваше усердие отмечено. Вы доставите доклад о наших нуждах и успехах». Путешествие, аудиенция, ожидание ответа сената займут несколько месяцев. Идеальная ссылка. Мутной оправы не станет: бриллиант будет в его полном распоряжении. Когда муж станет далеким воспоминанием на Виа Претория, Марк заполнит собой пустоту рядом с Люцией. Не как хищник, нет, как добродетельный патрон. Может быть, даже расскажет старшим офицерам, что знал отца Кассия Дия, и считает его и его жену в некотором роде своими детьми, детьми Рима. Он станет опекуном домохозяйства трибуна в его отсутствие, будет вызывать к себе леди Люцию, чтобы обсудить… вопросы. Мемориал ее отцу, легату. Управление поместьем. Безопасность дома. Долг генерала, забота отца. Он будет говорить с ней. Марк Валерий уже знал, как все будет. Он пригласит Люцию к себе в кабинет; триклиний — сомнительное место для встречи, особенно без сопровождающих. С ними будет его писец и ее служанка, дверь будет благопристойно приоткрыта. Он будет соблюдать декорум, возможно даже несколько дней. Но когда разговор зайдет о землях Дуновала, граничащих со стеной и территорией пиктов, писца отпустят, а служанку отошлют, ведь это вопросы слишком щекотливые для праздных ушей. Дверь останется приоткрытой, но пространство внутри сожмется до расстояния между двумя креслами. Возможно, у него даже будет возможность сжать ее ладонь в своей в жесте отеческой поддержки. Поцеловать ее пальцы, чтобы почувствовать, горит ли ее кожа так же, как его, от прикосновения единственного стоящего партнера в провинции. Он будет говорить и наблюдать. Он будет спрашивать о передвижениях пиктов, но собирать информацию о границах ее брачной клетки в викусе. Он будет предлагать ей пути к бегству, замаскированные под покровительство, да так, чтобы ей казалось, что все это ее собственные мысли и желания. Он узнает, что все-таки отражалось в ее глазах: ум и одиночество или скука и пресыщенность? Волнение при виде равного или пустое тщеславие от интереса высокопоставленного мужа? Вино было допито. Луна поднялась выше. Марк поставил кубок на стол. Решение было принято. С первым лучом утреннего солнца начнется долгое, почетное путешествие Кассия в Аид. Он в последний раз взглянул на луну, далекую и холодную свидетельницу его решимости. Марк Валерий не молился, но мысль, возникшая у него в тот день, была молитвенной. Пусть Люция будет столь же одинока, сколь и блистательна. Пусть будет столь же голодна, как я.