IV - Гранатовые зерна - IV

Кабинет в преториуме, где Марк Валерий принял Люцию, был скупо, но удачно обставлен: прочный стол, два кресла, полки со свитками и жаровня, чтобы не замерзнуть британской осенью. Дверь, как и обещалось, оставалась приоткрытой. В углу сидел писец со стопкой восковых табличек; Марк за столом читал письмо из Рима. Читать и прислушиваться к шагам в коридоре было искусством, которое он освоил первым среди других: человек его происхождения не мог позволить себе ни праздности, ни настоящего отдыха. Люция вошла, ее беспокойные глаза скользнули по комнате и остановились на нем. За ее плечом маячила служанка; когда Люция наклонила голову в приветствии, служанка поклонилась. Движение вышло синхронным и оттого таким странным. — Леди Люция. Прошу, — он указал на кресло перед собой и опустил глаза. Ему следовало дочитать, показать, что его время ценно. Но внутри что-то дрогнуло, заныло, заболело. Напоминание, что некоторые раны только притворяются рубцами, но на самом деле не заживают никогда. Он начал с обороны, как и планировал. Убрал письмо в стол, развернул карту, придавил ее по краям двумя камнями для бумаг. Жесты простые, скупые, невыразительные. Представление для слуг. — Леди Люция, взгляните, — он начал и закашлялся — проклятая лихорадка! Он чувствовал ее взгляд на себе, внимательный, испытующий. Ткнул пальцем с когда-то выбитым суставом в точку на севере от форта. — Дом вашего мужа. Здесь, в стороне от викуса. Подходы к нему, как видите, открыты со стороны холмов. Отряд, вышедший отсюда, — его палец прочертил зигзагообразную линию по карте, — …достигнет ваших стен за три часа. Тревога дойдет до Эборакума быстрее. Но они успеют напасть, и, не приведи боги, ворваться в дом. Он сделал паузу, давая ей осознать реальность угрозы: он ведь нарисовал картину ее гибели. Он мог бы напомнить ей, что у Доновала, поддержавшего римлян, было достаточно врагов, и что Эборакум, несмотря на все свои укрепления, все еще притягивал взгляды мятежников, но Люция, которую он себе представлял, понимала это сама. Его взгляд, однако, не следил за картой. Он изучал ее лицо, искал признаки страха или волнения: прыгающие зрачки, напряжение в уголках губ. — Ваш муж, трибун Дий, оставил вам для защиты… двадцать ветеранов? Отряд ауксилиариев из местных? — он спросил и, не дожидаясь ответа, продолжил, водя по карте ногтем. — Мои лазутчики докладывают о волнениях и отрядах мятежников. Вопрос не в том, будет ли набег, госпожа. Вопрос в том, когда. Он откинулся на спинку кресла, сложив руки на груди, и наконец-то посмотрел ей в глаза. На этот раз без доброты, без отеческого сочувствия. — Вы живете на этой земле. Вы знаете ее лучше, чем любой картограф. Где слабое место? Где вы разместили бы засаду, если бы вели отряд? Это было его первое испытание: он спрашивал ее, как бригантку. Он предлагал ей предать Рим, чтобы оценить его оборону. Как бы ты напала, Люция? Что бы ты сделала, если бы хотела насадить мою голову на копье? Люция прикусила губу — некрасивый, неэлегантный жест, от которого его словно жаром обдало. Она ткнула пальцем в точку на карте и постучала по ней ногтем. Серебряное кольцо, крупное, с тяжелым камнем — явно кольцо вождя, на палец больше ее на размер или два, не кольцо ли деда? — сползло вниз на фалангу; она быстро его поправила. — Здесь. Здесь было болото. Весной и осенью лошади вязнут. Центурия на высоте удержит его с половинным составом. Набег готовят с севера? Они не знают наши места. Могут догадаться, но если они взяли в помощь кого-то из наших, я бы узнала. Или моя мать. Она сейчас вождь, хотя цезарю это не нравится, — Люция невесело усмехнулась уголком рта. Она смотрела на него так же, как он на нее — тяжелым, испытующим взглядом. Марк Валерий кивнул. — Практично. Опыт вашей… материнской родни, должно быть, научил вас читать землю, — сказал он намеренно нейтрально. Люция явно гордилась своим бригантским происхождением, но генерал Рима не должен был поощрять дикарей, даже если в чем-то этим дикарям завидовал. — Чем занимается ум, привыкший к управлению племенем, долгими мирными вечерами? — спросил Марк Валерий, резко сменив тему. Он не давал ей времени подумать или собраться с ответом, но Люцию это, кажется, не смущало. Ее глаза вспыхнули, но быстро погасли. Легкая, тоскливая тень скользнула по ее лицу. — До замужества, но в основном в детстве я ездила верхом, — сказала она и сразу же добавила, словно оправдываясь. — У моего народа со стороны матери это считается достойным занятием для знати. Верховая езда, обращение с луком, с копьем, охота, плавание. Конечно же, в Эборакуме я следую римским правилам. Я люблю Рим, Рим даровал мне отца и мужа. Несмотря на простоту ответа, Люция звучала почти убедительно. Марк, наверное, даже мог бы ей поверить, если бы не следил за ней весь разговор. Но она смотрела в стену не с видом женщины, получившей от жизни все и теперь наслаждавшейся триумфом. Одиночество. Тоска. Снова видение зверя в клетке. Он представил, как она ласкает гриву лошади, натягивает тетиву, вскидывает голову к солнцу. Он не был готов к этому в Алжире, но он был готов к этому сейчас. Говорят, в одну реку нельзя войти дважды, но зачем тогда боги дают ему второй шанс? — Но злой удел назначает конец смерти. И слава, добытая в бою, улетучивается быстрее дыма от огня, — произнес он, глядя на мерцающие угли в жаровне. Он позволил голосу стать низким, словно уставшим, окрашенным личной горечью — и сделал паузу, дав словам повиснуть в воздухе. Он почувствовал, как ее взгляд мгновенно вернулся к нему. — И его удел, гибельный, оплакан был. Но дело его не кануло в пустоту. Земля все помнит. Она — единственный вечный трофей, — сказала она будто бы чуть удивленно. Марк медленно поднял на нее взгляд. Ему не нужно было изображать усталость или понимание: он и правда устал. И правда, кажется, хорошо ее понимал. — Вы говорите, что земля принимает всех, но Гектор пал, защищая пепел и стены, которые все равно сдались греческому войску. Где слава в таком долге? — спросил он. Люция не опустила глаз, но сжала пальцы в замок у себя на коленях. — Долг не в стенах, — вздохнула она. — Долг в том, ради чего стоят стены. Гектор защищал не камни, а свою семью и свой народ. Это делает его поражение благородным… хотя и бессмысленным. — Благородное поражение — все, что остается тем, кто выбирает честь вместо победы, — хмыкнул Марк. В его голосе прорвалась внезапная горечь, которую он тут же подавил наставительным тоном. — Что же мудрее? Быть праведным мертвецом или живым, но запятнанным победителем? Он смотрел на линию ее шеи, на плотно сжатые губы, на гордые, прямые плечи, и мысли его неожиданно приняли совсем другой оборот, забираясь под складки ее столы, касаясь ее коленей, ее бедер, ее высокой груди. О, он бы заставил эти губы разжаться, сначала словно сведенные судорогой, а потом — в сладком стоне. Что ее муж мог знать о том, как ласкать, как любить эту властную, хищную женщину? Ответь. Покажи мне, что ты не призрак. Покажи мне свой огонь. Люция долго молчала. Казалось, она смотрит сквозь него, в свою собственную бездну. — Мудрость… не в выборе, — наконец сказала она, и ее голос потерял прежнюю уверенность. — Мудрость в том, чтобы понять, что выбор — иллюзия. Рок несет нас, как щепку. Ахилл, Гектор… они оба видели конец, но не могли свернуть с пути или остановиться. В конце концов, ты выбираешь только, как пройти свой путь, а не куда он ведет. Марк на мгновение задержал дыхание. Она признала правду, которую он ненавидел. Но все же он знал то, чего пока не знала она: человек твердого характера и железного намерения может изменить свой путь. Он хотел бы протянуть руку через стол, забрать ее ладонь в свою, сказать: Я знаю. Я тоже в этой реке. Но это было бы слишком рискованно, а он был осторожным игроком. — Да, пища псам и птицам, — глухо процитировал он. — Таков конец всей нашей ярости и всего нашего достоинства. И все же мы спорим об этом, как будто слова могут что-то изменить. Люция опустила глаза. Вежливая маска матроны вернулась, но теперь она сидела криво, как будто надетая в спешке. — Мне следует вернуться домой. Долг хозяйки дома сильно ограничивает мое время, генерал, — сказала она и вдруг подняла голову. Глаза ее были похожи на прозрачные индийские изумруды. — Однако ваше внимание — честь для меня. Марк благосклонно кивнул. Это была маленькая, но победа: она дала ему понять, что удовольствие от беседы было взаимно. — До следующей консультации, леди Люция. Ваше понимание… бесценно. Дверь закрылась. Марк остался сидеть, глядя на пустое кресло. Тишина вернулась, но теперь она полнилась эхом ее голоса, запахом ее волос, шелестом ее одежды. Желание снова переполнило его, на этот раз — не обладания. Он должен был стать ее освободителем, чтобы ее новая свобода навсегда привязала ее к нему благодарностью и тайной, которую они разделят. — Запиши, — велел Марк писцу, глядя в пустоту перед собой. — Леди Люция проявила понимание в вопросах местной обороны. Рекомендую дальнейшие консультации. Он испытал мгновенный, знакомый страх — страх перед предательством, перед тем, что самый ценный союзник может оказаться самой серьезной угрозой. Цинизм диктовал осторожность. Желание требовало удовлетворения.