Глава 1

POV Дима В нашем районе небо всегда было цвета грязной ваты. Оно нависало над крышами, цеплялось за антенны и давило так, что хотелось втянуть голову в плечи. Здесь не было гранитных набережных и разводных мостов, только бесконечные ряды панельных девятиэтажек, похожих на гнилые зубы, да пустыри, где ветер гонял мусор. В кабинете химии стояла духота. Шестой урок, за окном уже темнело. Тоска смертная. — Волков! — голос химички Ираиды Павловны вырвал меня из транса. — Хватит ворон считать. К доске. Расскажи нам про применение кремния. Я нехотя поднялся. Поправил свитер — темно-синий, грубой вязки, который я таскал уже второй год. От шерсти отчетливо несло дешевым табаком — дома курили везде, даже на кухне, и этот запах въедался в одежду намертво. Я его уже не замечал, а вот другие — наверняка. Весь 8 «Б» оживился. Пацаны перестали болтать, девчонки отложили записки. Они знали: сейчас будет цирк. Я вышел, взял мел, повертел его в пальцах. — Ираида Павловна, ну че тут рассказывать? — я сделал максимально серьезное лицо. — Кремний — это самый важный элемент в Голливуде. Это же основа силикона! А без силикона у Памелы Андерсон были бы не буфера, а уши спаниеля! Класс взорвался. Витёк, мой сосед, заржал в голос, уткнувшись лбом в парту. Кто-то с задних рядов крикнул: — Во, Димон, покажи размерчик! Ираида брезгливо поджала губы: — Петросян. Садись, два. — Есть! — я ухмыльнулся и под одобрительный гул двинул на место. Шел я довольный. Сорвал опрос, рассмешил пацанов — день прожит не зря. Плюхнулся на стул, закинув ногу на ногу. Повернулся к Витьку, чтобы поржать, и взгляд зацепился за Цветкову. Она сидела через проход. Ленка. Обычная девчонка, волосы в хвост, джинсы. Я на неё вообще внимания не обращал. Но сейчас она смотрела прямо на меня и откровенно ухмылялась. — Че лыбишься? — бросил я ей. Она хихикнула, прикрыв рот ручкой: — Ты че, в темноте красился? — В смысле? — я не понял. — Шея у тебя пятнистая, как у леопарда, — она фыркнула. — В следующий раз свет включай, визажист. Меня словно кипятком обдало. Улыбка сползла мгновенно. Я рефлекторно схватился за воротник свитера, натягивая его повыше, чтобы спрятать синяки. Она лыбилась. Просто сидела и лыбилась. Для неё это было просто смешно — пацан намазался тоналкой и ходит пятнистый. — Идиотка, — огрызнулся я, отворачиваясь. Весь кайф от шутки про буфера испарился. Я сидел, уткнувшись в учебник, и чувствовал, как горят уши. Эта гадина Цветкова одной фразой сбила с меня всю спесь. Наконец зазвенело. Я вылетел из класса пулей, даже не подождав Витька. Мне нужно было на воздух. На улице ветер швырнул в лицо мокрую снежную крошку. Я поднял воротник, пряча свои «художества», и быстро пошел домой. Нужно было успеть пропылесосить и сделать уроки до того, как родичи вернутся с работы. В шесть я уже стоял у черного забора детского сада «Ромашка». В окнах горел свет. Я дернул тяжелую дверь, привычно сморщившись от запаха тушеной капусты. В раздевалке было душно. Я кивнул воспитательнице и стал ждать. Через минуту вылетел Максим. — Дима! Он врезался мне в ноги. Я присел на корточки, поправляя его сбившийся воротник. Он был копией мамы — те же огромные серые глаза, тот же мягкий овал лица. Смешной, лохматый. — Привет, Жучище. Собирайся, давай. Я открыл его шкафчик, вещи лежали комом. Я молча начал их расправлять, прежде чем надевать на брата. — А мы сегодня ракету строили! — тараторил Максим, суя руку не в тот рукав. — Из кубиков! Высокую-высокую! — До Луны достала? — спросил я, застегивая ему пуговицы. — Не, до люстры! А потом Васька её сломал. — Бывает, — я натянул на него шапку. — Починишь завтра. Мама на работе? Максим кивнул. — Ага. Она утром сказала, что поздно будет. У неё невеста какая-то. Мама работала администратором в салоне «Локон». Красивая она у нас. Платиновая блондинка, всегда с укладкой. Когда мы шли с ней рядом, её часто принимали за мою старшую сестру. — Всё, — я завязал ему шарф. — Пошли. Мы вышли в темноту двора, ветер сразу ударил в лицо. Максим вцепился в мою руку своей варежкой. — Скользко, Дим. — Держу. Не падай. Мы шли к нашему подъезду, я смотрел на окна третьего этажа. Свет на кухне горел. Я машинально провел рукой по волосам, проверяя, не торчат ли. Одернул куртку. — Дим, ты чего? — спросил Максим, глядя на меня снизу вверх. — Ничего. Дыши носом, простынешь. Лифт, как назло, не работал, пришлось идти пешком. Мы поднимались молча. Я слушал, как гудит лампочка на втором этаже. Перед нашей дверью я остановился. Вытер ноги о коврик. Тщательно, раз пять. — Вытирай, — шепнул я Максиму. Он послушно пошаркал ботинками. Я открыл дверь своим ключом. Тихо, стараясь, чтобы замок не щелкнул слишком громко. В квартире пахло жареным мясом и дорогим одеколоном — резким, свежим запахом, который перебивал даже еду. Из кухни вышел отчим. Он был молодой — всего на пару лет старше мамы. Подтянутый, в черных спортивных штанах «Adidas» и белой майке, которая обтягивала плечи. На шее блестела тонкая цепочка. Он держал в руке чашку с кофе. Посмотрел на нас спокойно, без улыбки. Просто скользнул взглядом по мне, потом по Максиму. — Пришли? — голос у него был ровный. — Пришли, — ответил я, расстегивая Максиму куртку. — Здрасьте. Он не ответил. Сделал глоток кофе, глядя, как Максим стягивает шапку. — Снег на ботинках, — заметил он. Не громко. Просто констатировал факт. Я замер. Глянул вниз — с ботинок Максима действительно натекла крошечная лужица на плитку. — Сейчас уберу, — быстро сказал я. Отчим стоял и смотрел. Он не уходил, он ждал. Я быстро раздел брата, подтолкнул его в сторону ванной: — Иди мой руки. Живо. Максим убежал, шлепая пятками. Я остался в коридоре один на один с отчимом. Я снял свои кроссовки, поставил их на полку. Выровнял по линии плитки. Взял тряпку, которая лежала в углу специально для этого, и вытер лужу за Максимом. Потом протер пол еще раз, насухо. Отчим наблюдал. Потом кивнул своим мыслям и, так ничего и не сказав, развернулся и ушел в комнату. Дверь за ним закрылась. Я выдохнул. Повесил куртку на крючок, поправил рукав, чтобы висело ровно. В коридоре было идеально чисто. Можно было идти на кухню. *** Последний звонок прозвенел как музыка. — Валим, пацаны! — заорал я, сгребая учебники в рюкзак. — Кто последний до раздевалки — тот лох! Я вылетел из класса первым, перепрыгивая через две ступеньки. Витёк и Колян неслись следом, грохоча ботинками по лестнице. Мы ржали, толкались, предвкушая вечер. В планах было стрельнуть сигарету и посидеть на черной лестнице девятого дома. В школьной раздевалке стоял гул, как в улье. Сотни рук тянулись к вешалкам, куртки падали на пол, пахло пылью и мокрыми варежками. Я пробился к своему крючку. Куртка висела. Шапка была в рукаве. Я потянул куртку на себя, привычно ожидая увидеть под ней синий мешок со сменкой. Там было пусто. Я замер. Улыбка, которая еще секунду назад была приклеена к моему лицу, дернулась и сползла. Я наклонился. Может, упала? На грязном полу валялись чьи-то шарфы, фантики, стоптанный ботинок первоклашки. Моего синего мешка с белой полосой не было. — Ты че застрял, Димон? — Витёк хлопнул меня по плечу, уже натягивая пуховик. — Погнали, жрать охота. Я выпрямился. В груди начал раздуваться холодный, липкий шар. Воздух стал плотным, трудно было дышать. — Подожди, — голос сел, стал чужим. — Сменка куда-то делась. Витёк перестал жевать жвачку. — Может, пнул кто? Глянь в углу. Мы начали искать. Сначала лениво, потом быстрее. Я ползал между рядами вешалок, отшвыривая чужие пакеты. — Синий мешок, — бормотал я. — Там кеды. Почти новые. Их не было. Раздевалка пустела, гул стихал. Ушла дежурная бабка. Мы остались одни. Я стоял посреди грязного кафеля. В голове была звонкая пустота. Их нет. Я должен прийти домой без них. — Да забей ты, — Витёк махнул рукой, видя, что я не двигаюсь. — Ну, сперли. С кем не бывает. У меня в прошлом году шапку угнали. Скажешь предкам, поорут да новые купят. Делов-то. Он говорил легко. Для него это было «делов-то». Неприятность. Бытовуха. Он не слышал, как в моей голове щелкнул затвор. Я сел на лавку. Ноги просто перестали держать. Меня начало трясти. Сначала мелко, дрожью в руках, потом заколотило всего, так что зубы стукнули. — Димон? — Витёк подошел ближе, нахмурившись. — Ты че? Из-за кроссовок? Я закрыл лицо руками. Я не хотел плакать. Я ненавидел себя за это. Пацаны не плачут. Тем более из-за вещей. Это позор. Но слезы хлынули сами — горячие, удушливые. Я всхлипнул громко, по-детски, размазывая сопли по кулакам. Витёк растерялся окончательно. Он переминался с ноги на ногу. — Эй... ну ты чего, братан... Ну хочешь, я тебе свои старые отдам? У меня похожие кеды есть... Дим, ну хорош... Это ж просто сменка. Я мотал головой, не в силах выдавить ни слова. Как ему объяснить? Витёк не понимал. Для него это была просто вещь. Тряпка и резина. А для меня... Я просто смотрел на пустой крючок и чувствовал, как внутри обрывается что-то важное. Я не мог прийти домой без них. Просто не мог. Это было нельзя. Это было... невозможно. — Вали отсюда, — выдавил я сквозь рыдания, не отнимая рук от лица. — Иди домой. — Да я не... — Вали уже! — заорал я, срываясь на визг. Витёк отшатнулся. Посмотрел на меня как на больного. В его глазах читался испуг и брезгливость. — Ну ты и псих, — буркнул он. — Выздоравливай… Он развернулся и быстро вышел, хлопнув дверью. Я остался один в тишине школьной раздевалки. Сидел на лавке, раскачиваясь из стороны в сторону, и выл в ладони, зная, что вечер наступит, хочу я этого или нет.