Глава 2

POV Лена Я катила коляску с Антошкой вдоль длинного девятиэтажного дома. Колеса противно скрипели на утоптанном снегу. Антошка спал, замотанный в одеяло так, что торчал только нос, а я мерзла. Варежки не спасали, пальцы ног в зимних ботинках уже потеряли чувствительность. Я любила племянника, но гулять с ним в минус десять — то еще удовольствие. Сестра работала во вторую смену в ресторане, родители уехали в гости, так что выбор у меня был небольшой: или гулять, или слушать дома его капризы. На углу дома, возле трансформаторной будки, я заметила Витьку Соколова. Он стоял, пиная ледяную глыбу, и курил, пряча сигарету в рукав. Вид у него был не такой, как обычно в школе — не было ни дурацкой ухмылки, ни желания кого-то подколоть. Он выглядел потерянным. Увидев меня, он даже не попытался спрятать сигарету. — О, Ленка, здорово. — Привет, — я притормозила. — Ты чего тут мерзнешь? Витёк затянулся, выпустил струю дыма в серое небо и поморщился. — Да так... Домой неохота. Там у сеструхи мелкий орет, батя телик смотрит на всю громкость... Голова пухнет. Он посмотрел на мою коляску. — Спит? — Ага. — Везет. Мой племяш орет как резаный, зубы лезут. Он замолчал, снова пнув ледышку. Было видно, что его что-то гложет. — Слушай, Лен... — начал он неуверенно. — Ты Волкова не видела, когда уходила? Я покачала головой. — Нет. А что? Опять что-то учудил? — Ну как сказать, — Витёк шмыгнул носом. — Мы в раздевалке были, он сменку посеял. Кеды свои. — Ну? — я ждала продолжения. Потерял и потерял, с кем не бывает. — Ну и всё. Истерика, — Витёк зябко передернул плечами. — Натуральная. Сел и зарыдал. Я ему говорю: «Димон, забей, это ж тряпки». А его трясет, понимаешь? Как припадочного. Витёк посмотрел на меня, и в его глазах я увидела не насмешку, а искреннее непонимание и страх. — Лен, у меня родители пожилые, батя после инсульта. Мы тоже каждую копейку считаем. Если я кроссовки профукаю, мне, конечно, влетит. Мать поорет, батя может подзатыльник даст. Обидно, да. Но чтоб вот так... выть? Я молчала, чувствуя, как морозный воздух царапает горло. — Я ему свои старые предложил, — продолжал Витёк, глядя себе под ноги. — У меня кеды есть, еще нормальные. А он меня послал. Орал, чтоб я уходил. Глаза дикие, как у зверя. Я не понимаю, Лен. Че с ним? Может, у него с головой что-то? Витёк докурил, бросил бычок в сугроб и растерянно потер лоб. — Я просто за него переживаю. Он же веселый всегда. А тут... Страшно было смотреть. В моей голове щелкнуло. Детали, которые казались разрозненными, вдруг сложились в одну четкую, уродливую картину. Вчерашний урок химии. Нелепые рыжие пятна тонального крема на шее Димы, которыми он пытался что-то замазать. Его дурацкие шутки, за которыми он прятался, как за щитом. И теперь этот животный ужас из-за потерянной вещи. Обычно дети не плачут так из-за кроссовок. Так плачут только те, кто знает цену ошибки. И цена эта измеряется не деньгами. — Вить, — тихо спросила я. — Кеды-то он в итоге нашел? — Не-а, — мотнул головой Соколов. — Так и остался там сидеть. Я ушел. Я посмотрела на окна школы вдалеке. Потом перевела взгляд на Антошку, мирно сопящего в коляске. Мне вдруг стало нестерпимо жаль Волкова. Не того клоуна, который кривлялся у доски, а того парня, который сидел сейчас в пустой раздевалке и боялся идти домой. — Может, найдутся еще, — сказала я, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Уборщица подберет. — Надеюсь, — вздохнул Витёк. — Ладно, пойду я. А то мать ругаться будет. Он сунул руки в карманы и побрел к своему подъезду, ссутулившись. Никогда бы не подумала, что он такой заботливый. Я поправила одеяло на племяннике и толкнула коляску вперед. Колеса снова заскрипели. «Визажист», — вспомнила я свою вчерашнюю шутку. Мне стало стыдно. Жгуче, неприятно стыдно. Я думала, он просто дурак, который не умеет пользоваться косметикой. А он прятал синяки. И сегодня он пойдет домой без сменки. К кому он пойдет? Кто его там ждет? Я не знала наверняка. Но интуиция подсказывала мне, что сегодня Диме Волкову будет очень больно. И ни одна его шутка ему не поможет. *** В спортзале стоял грохот, от которого вибрировали стекла. Физрук, Петр Ильич, орал как потерпевший, свисток разрывал воздух, мячи долбили в пол. Я сидела в женской раздевалке, прямо у приоткрытой двери в коридор. У меня была справка — остаточные явления после ангины, так что я законно прогуливала этот дурдом, делая домашку по алгебре. В раздевалке было душно и пахло ничем не лучше, чем в мальчишеской. Я специально открыла дверь в пустой коридор, чтобы хоть чем-то дышать. Из зала доносился голос Волкова. Он сегодня был в ударе. — Ильич, пасуй! Я тут уже корни пустил! — орал Дима, и следом раздавался ржач класса. Он не заболел. Не пришел хромым. Он явился в школу как ни в чем не бывало. Даже громче, чем обычно. Носился по коридорам, шутил, задирал Витька. Казалось, вчерашний рассказ Соколова про истерику в раздевалке — это бред. Подумаешь, сменку потерял. Забыл и забил. Но я видела его глаза на первом уроке. Они были... стеклянными. Он смеялся, но глаза были настороженными, как у пса, который слишком хорошо знает, чего ждать от людей. БАМ! Дверь спортзала с грохотом распахнулась. Баскетбольный мяч, пущенный чьей-то сильной рукой (или ногой), вылетел в коридор, ударился о противоположную стену и покатился прямо к дверям нашей раздевалки. Следом вылетел Дима. — Мой! Я достану! — крикнул он в зал и захлопнул за собой дверь, отсекая шум игры. Он оказался в коридоре один. Улыбка мгновенно сползла с его лица, сменившись гримасой боли. Он прижался плечом к стене, тяжело дыша. Лицо было бледным, покрытым испариной. Он не смотрел в глубь раздевалки, поэтому не заметил меня сразу. Дима сделал глубокий вдох, скривился и пошел за мячом. Он двигался странно — скованно, стараясь не поворачивать корпус лишний раз. Он нагнулся за мячом, который остановился у самого входа. Его белая футболка натянулась на спине. Я замерла, не донеся ручку до тетради. Справа, на боку, чуть выше пояса, на белой хлопковой ткани расплывалось темное, бурое пятно. Свежее. Оно просачивалось сквозь ткань прямо на глазах, становясь больше от резкого наклона. Кровь. Дима выпрямился с мячом в руках и случайно поднял глаза. Увидел меня, сидящую напротив с открытым учебником. На секунду мы застыли. Я смотрела на пятно. Он перехватил мой взгляд, скосил глаза на свой бок, увидел проступающую кровь и побелел еще сильнее. Дима шагнул через порог, врываясь в раздевалку. Быстро, хищно. В его глазах не было ни капли веселья. Только страх и злость. Он оказался рядом, нависая надо мной. От него пахло потом и металлическим запахом крови. — Только открой рот, — прошипел он. Голос был тихим, срывающимся. — Ты ничего не видела. Поняла? — У тебя кровь идет, — сказала я, стараясь не вжиматься в стену. — Сходи к медсестре. — Нет никакой крови! — он оглянулся на коридор, боясь, что выйдет физрук. — Я упал. Оцарапался. Всё. Он вцепился в мяч так, что побелели костяшки. — Если кому скажешь... Если хоть слово вякнешь... — он не закончил угрозу, но взгляд был красноречивее любых слов. Это был взгляд загнанного зверя, который укусит, если подойти ближе. — Ты больной? — я нахмурилась. — Забинтовать надо, оно же течет. — Не твое дело! — рявкнул он шепотом. — Заткнись и сиди. Тебя тут не было. Из зала, приглушенно через закрытую дверь, донесся свисток и крик физрука: — Волков! Ты там мяч рожаешь, что ли?! Дима дернулся, как от удара током. Он снова нацепил на лицо эту жуткую, резиновую улыбку. — Бегу, Петр Ильич! Мяч сопротивлялся! — крикнул он в сторону зала веселым голосом. Потом снова глянул на меня тяжелым ледяным взглядом. Он развернулся и выбежал в коридор, с силой ударив мячом об пол. Дверь спортзала хлопнула за ним, отрезая меня от звуков игры. Я осталась сидеть в тишине. Ручка дрожала в пальцах. Я вспомнила пятно. Это была не царапина. Царапины так не кровят через плотную футболку. Там было что-то глубокое. Его избили. Вчера вечером. За сменку. Мне стало нехорошо. Я закрыла учебник алгебры. Цифры прыгали перед глазами. Он сейчас там, в зале, бегает, прыгает, орет шутки. А у него по боку стекает кровь. Не волнуйся, я никому не скажу, Волков. Не потому, что боюсь тебя. А потому что, кажется, я единственная, кто теперь знает твой секрет. И сдавать тебя сейчас — это сделать только хуже.