Cadre №2

Тот вечер наступил в ноябре, когда золото каштанов окончательно превратилось в хрупкую медь, а воздух в Париже стал таким прозрачным и колким, что каждый вдох отдавался легкой резью в легких. Дожди сменились густым, молочным туманом, который по вечерам проглатывал верхушки зданий, оставляя лишь тусклый свет фонарей. Они сидели в небольшом сквере в двенадцатом округе — их общем теперь убежище. Коля кутался в длинный бежевый шарф, который Ваня в шутку называл «парижским камуфляжем». — Знаешь, — тихо произнес Коля, глядя на то, как пар от его дыхания растворяется в сумерках, — я ведь тогда на остановке соврал. Я знал время. И куда ехал автобус. Ваня, который в этот момент задумчиво рассматривал свои озябшие пальцы, замер. Он медленно повернул голову к парню, приподняв бровь. — Вот как? Et pourquoi êtes-vous venu? – Вновь проскальзывает французкая речь. Ваня всё не может отучить себя говорить с Колей на русском, чтобы ему было удобнее. Ромадов наконец посмотрел на него. В свете старого фонаря его глаза казались не ледяным морем, а глубоким, темным небом. — Ты выглядел так, будто ты здесь — и одновременно не здесь. Словно ты часть этой архитектуры, этого дождя, но при этом в твоих глазах была какая-то странная тоска по чему-то, что нельзя купить в булочной вместе с круассанами. Мне просто... до безумия захотелось услышать твой голос. Ваня почувствовал, как к горлу подступил ком. Он прожил в этом городе достаточно долго, чтобы научиться быть вежливым, холодным и «своим», но сейчас, рядом с Колей, вся его французская броня осыпалась, как сухая листва. — Я тогда подумал, что ты — это и есть мой настоящий переезд, — признался Ваня, понизив голос до шепота. — Не чемоданы и билеты, а вот этот момент, когда кто-то вдруг спросил меня по-русски о времени в самом сердце Франции. Коля придвинулся ближе. Их плечи соприкоснулись, и это короткое касание согрело лучше любого какао. Коля осторожно протянул руку и накрыл ладонь Вани своей. Его пальцы были холодными, но Ваня не отстранился. Напротив, он переплел их пальцы, чувствуя, как внутри что-то окончательно и бесповоротно встает на свои места. — Тогда, в сентябре, была радуга, — прошептал Коля. — А сегодня — только туман. Но мне почему-то кажется, что сейчас я вижу всё гораздо яснее. – Ваня тоже видел всё «plus clairement.» И понимал, что чувствует Коля, даже не говоря. На лавочке в пустом парке, окруженные запахом сырой земли и далеким гулом ночного Парижа, они молчали. Это было то самое молчание, которое не хочется прерывать, потому что слова кажутся слишком грубыми для такой хрупкой близости. Ваня смотрел на профиль Коли и понимал: неважно, сколько дождей еще прольется на набережные Сены. Пока у него есть этот человек, его личный «двенадцатый округ», осень в Париже больше никогда не будет казаться ему временем увядания. Это было время их начало. Начало отношений и всей фантастики. Но быстро же она рушится. Et le présent arrive, Déprimant, mais réel: