Часть 18

Грань притяжения и стальной плен Работа «Клары Шоу» была похожа на изящное, медленное удушение. Лэйн не приходилось пачкать руки. Она втиралась в доверие к секретарше цели через общие знакомства в фитнес-клубе (подстроенные Джисоном), восхищалась её «сильным боссом-женщиной», по-девичьи жалуясь на проблемы с собственным карьерным ростом. Она была мила, немного наивна, очень заинтересована. За неделю она уже знала расписание политика, марки её духов и то, что та каждую среду звонила мужу с нервным, сдавленным голосом. Компромат добывался без взломов и угроз. Достаточно было пары фотографий муляжа в «случайно» открытом рабочем чате секретарши, где та жаловалась на «странных дружков мужа шефа». Лэйн лишь подкинула «независимому журналисту» (ещё одному фантому Феликса) намёк на возможную связь. Цепочка закрутилась сама. Политик, почуяв угрозу, сама начала метаться, её нервозность передавалась мужу, тот допустил ошибку. Через десять дней досье с неопровержимыми доказательствами легло на стол Чана. Закон был благополучно «пересмотрен». Работа сделана. Безупречно. Без единого выстрела. Возвращение в «Аквариум» было похоже на возвращение в саркофаг после прогулки по миру живых. Воздух казался спёртым, запах озона и пыли — удушающим. Хёнджин уже вернулся раньше. Он сидел в тире, разбирая снайперскую винтовку, его движения были резкими, отрывистыми. Он даже не посмотрел на неё, когда она вошла. Феликс, напротив, выглядел почти ожившим. Его щёки порозовели от концентрации, а в гладах горел редкий огонёк удовлетворения — он справился. Джисон встретил её у лифта с бутафорской трубкой в зубах и фальшивым британским акцентом: — Ах, мисс Шоу! Какими ветрами? Надеюсь, светская жизнь не испортила ваш изысканный вкус к нашему скромному подземелью? Но за шуткой скрывалась напряжённость. Он знал, что её вызвали. Личное сообщение пришло минуту назад. «Кабинет. Сейчас. — C.B.» Лэйн прошла мимо него, не отвечая. Сердце стучало где-то в горле, но не от страха. От странного, леденящего предвкушения. Лифт, ведущий наверх, в личные апартаменты Чана, двигался бесшумно и слишком быстро. Его кабинет был не тем, что можно было ожидать. Никакой показной роскоши, никаких трофеев. Просто огромное, пустое пространство с панорамным остеклением от пола до потолка, через которое Сеул лежал как разложенная карта, усыпанная светлячками огней. Ни книг, ни картин. Лишь массивный стальной стол, два кресла и… витрина с одной-единственной вещью. Старая, потрёпанная бейсбольная перчатка, аккуратно лежащая под стеклом. Австралия. Сидней. Крошечный, немой кусочек прошлого, запертый в этой башне изо льда. Чан стоял у окна, спиной к ней. Он был без пиджака, в белой рубашке, закатанной по локти. Его силуэт на фоне ночного города казался вырезанным из чёрного гранита. — Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь. Голос был ровным, но в нём вибрировала некая новая, опасная нота. Она закрыла. Звук щелчка замка прозвучал необыкновенно громко. Она сделала несколько шагов вглубь кабинета, останавливаясь на почтительном расстоянии. — Работа выполнена, — доложила она. — Я знаю, — он наконец повернулся. Его лицо в свете городских огней было скульптурным и абсолютно нечитаемым. — Ты сделала это так, как сделал бы я. Чисто. Без эмоций. Используя слабости системы, а не грубую силу. — Он сделал паузу. — Я впечатлён. Он не говорил «вы». Он сказал «ты». На английском. И это маленькое изменение в произношении ударило её, как током. — Это была работа, — сказала она, стараясь, чтобы голос не дрогнул. — Нет, — он медленно пошёл к ней. Его шаги были бесшумными по тёмному паркету. — Это было искусство. Искусство, которому нельзя научить. Оно или есть, или нет. У тебя оно есть. Как и у меня. Они теперь стояли друг напротив друга в центре пустого, огромного пространства. Она чувствовала исходящее от него тепло и тот же холод, что веял от стекла за его спиной. — Зачем ты вызвал меня? — спросила она, глядя ему прямо в глаза. Вызов. Всегда вызов. — Чтобы показать тебе кое-что, — сказал он. И в его взгляде что-то промелькнуло. Нечто голодное. Не к плоти. К пониманию. К отражению. — Ты метаешься между им и… ничем. Ты ищешь себя в его ярости, потому что она проста. Потому что она тебя оправдывает. Но она ограничена. Как и он. — А что ты предлагаешь? — её губы едва шевельнулись. — Бесконечность, — прошептал он. И это слово, сказанное его низким, бархатным голосом с лёгким акцентом, обрело физический вес. Он внезапно двинулся. Не для удара. Для того, чтобы закрыть собой мир. Он шагнул вперёд, заставив её отступить на шаг назад. Ещё шаг. Ещё. Пока её спина не упёрлась в холодную, гладкую стену из тёмного стекла и стали. Он не касался её. Но поднял руки и упёрся ладонями в стену по обе стороны от её головы, замыкая её в клетке из своих рук, своего тела, своего взгляда. Она оказалась в ловушке. Но не тесной. Пространства между ними было достаточно, чтобы дышать, но недостаточно, чтобы думать о чём-то, кроме него. Он нависал над ней, и весь ночной город теперь был лишь мерцающим фоном за его широкими плечами. — Он видит в тебе женщину, которую нужно защитить, — тихо сказал Чан, его дыхание касалось её лба. Оно было тёплым и ровным. — Я вижу силу, которую нужно направить. Он предлагает тебе быть тенью. Я предлагаю быть клинком в руке, которая рубит гордый узел этого мира. Что выбираешь, Лэйн? Тень или клинок? Она не могла оторвать от него взгляд. Его глаза вблизи были не просто тёмными. Они были бездонными. В них не было ни капли той животной страсти, что горела в Хёнджине. Там была лишь абсолютная, всепоглощающая уверенность. Уверенность в том, что он прав. Что его путь — единственный. И эта уверенность была сильнее любой страсти. Она была наркотиком. — Я… не знаю, — выдохнула она, и это признание было хуже любого поражения. — Знаешь, — поправил он. Его голос стал ещё тише, почти ласковым. — Ты просто боишься отпустить тонущий корабль, даже если видишь на горизонте целый флот. Потому что на том корабле — твое прошлое я. И ему больно умирать. Он наклонился ещё ближе. Его губы почти касались её виска, когда он заговорил снова, и слова были горячим шёпотом прямо в ухо: — Let him die, darling. Let the past die. И стань тем, кем ты должна быть. Со мной. Вместе мы не просто выживем. Мы будем определять правила. Для всех. Он не пытался поцеловать её. Он даже не прикоснулся. Но это вторжение в её личное пространство, этот шепот, эта стальная клетка из его рук — было интимнее любого физического контакта. Он проникал не в тело, а в разум. В самую сердцевину её сомнений. И самое ужасное — часть её откликалась. Та часть, что устала от боли, от ярости, от бесконечной борьбы за выживание в одиночку. Ему не нужна была её слабость. Ему нужна была её сила. И в этом было порочное, освобождающее обещание. — Я не могу его предать, — прошептала она, глядя куда-то в область его ключицы. — Это не предательство, — сказал он, наконец отстраняясь, но не убирая рук со стены. — Это эволюция. Он останется. Как часть системы. Как твой… телохранитель. Если захочет. Но он не должен стоять на твоём пути. И ты не должна позволять ему. Он медленно опустил руки. Клетка распалась. Но ощущение плена осталось. Теперь оно было внутри. — Возвращайся вниз, — сказал он, снова став тем самым отстранённым, безупречным Бан Чаном. — Подумай. Но недолго. Мир не ждёт. И я — тоже. Она вышла из кабинета, её ноги были ватными. Лифт спускался вниз, а в ушах всё ещё звучал его шёпот: Let the past die. В «Аквариуме» её ждала тишина, натянутая, как струна. Хёнджин сидел на диване, чистя пистолет. Он посмотрел на неё, и в его гладах она прочла всё: подозрение, боль, немой вопрос. Он почуял перемену. Учуял чужой запах на ней — не физический, а тот, что остаётся после контакта с другой волей. — Ну что, шеф? — его голос прозвучал хрипло. — Дал личное задание? Или просто провёл инструктаж? На коленях? Обычно его язвительность задевала её. Сейчас она отскакивала, как горох от бронестекла. Она смотрела на него, и видела не того мальчишку с ржавой отверткой, что когда-то спас её. Она видела… препятствие. Яркое, горячее, живое препятствие на пути к той холодной, ясной бездне, что манила её сверху. — Отстань, Хён, — сказала она устало, проходя мимо к своей комнате. Он вскочил. — Отстать? Это всё? После того как ты пропадаешь там у него, а возвращаешься с видом призрака, который только что продал душу?! — Я сказала, отстань! — она обернулась, и в её гладах вспыхнула та самая сталь, которую в ней так ценил Чан. — Моя душа — моё дело. Ты не мой хранитель. И не мой муж. Так что заткнись и займись своим делом. Он отшатнулся, словно от удара. Его лицо исказилось от такой боли, что ей на мгновение стало стыдно. Но стыд был тут же задавлен холодной, рациональной волной: Он слишком эмоционален. Он слабость. Вернее, она пыталась убедить себя в этом. Хёнджин медленно сел обратно, больше не глядя на неё. Его спина сгорбилась. Он проиграл битву, даже не начав её. В серверной Джисон наблюдал за этой сценой через камеру. Он сидел, поджав ноги, его лицо было серьёзным. Рядом молча сидел Феликс. — Ну вот, — тихо сказал Джисон. — Началось. Раскол. Босс знает, что делает. Он берёт самое сильное в ней — её гордость, её волю — и направляет против единственного, что её сдерживает. — А мы? — прошептал Феликс. — Мы? — Джисон горько усмехнулся. — Мы зрители на гладиаторских играх. До тех пор, пока нас тоже не выпустят на арену друг против друга. Он посмотрел на Феликса, и на мгновение его маска безумца спала, обнажив усталое, одинокое лицо человека, который слишком много видел. — Держись ко мне поближе, веснушчатый. Когда льды тронутся, нам понадобится своя маленькая, тёплая льдинка, чтобы не утонуть. Феликс молча кивнул, и их пальцы под столом едва коснулись друг друга — мимолётно, почти случайно. Но в этом прикосновении было больше тепла и обещания, чем во всей ледяной мощи Чана и всей яростной преданности Хёнджина, вместе взятых. А Лэйн, запершись в своей комнате, стояла под ледяным душем, пытаясь смыть с кожи невидимые следы того разговора. Но слова «Let the past die» звучали в её голове навязчивым ритмом, смешиваясь со стуком воды. Она смотрела на свои руки. Руки убийцы. Руки обманщицы. Руки, которые только что оттолкнули единственного человека, который любил её всю — и плохую, и хорошую. И в глубине души, под всеми слоями расчёта и страха, маленькая, затравленная девочка, которой когда-то была Лэйн, плакала. Потому что она понимала: какой бы выбор она ни сделала, часть её уже умерла там, наверху, в кабинете без теней, прижатая к стене взглядом человека, который предлагал ей всё, кроме любви.

***