Часть 19

Голоса в статике Белые волосы Феликса в тусклом свете «Аквариума» казались призрачным нимбом. Он сидел, свернувшись калачиком в углу дивана, впитывая тот скудный уют, который мог найти в бетонных стенах. Джисон расположился рядом, его нога почти касалась ноги Феликса, но не настаивала, лишь существовала в зоне возможного контакта, как предложение. Они смотрели старые, дурацкие аниме на одном из побочных экранов. Без звука. Только субтитры и тихое гудение машин. — Ты знаешь, — Джисон сказал негромко, не отрывая взгляда от экрана, где огромный робот сражался с чем-то слизистым, — босс не всегда был таким… собранным. Феликс повернул к нему голову. — Каким он был? — Молодым. Злым. И одиноким до остервенения. — Джисон хмыкнул. — Когда он вернулся из Сиднея после… всего того, с отцом… он был похож на бомбу с расшатанным взрывателем. Минхо и я… мы были единственными, кто не боялся подойти. Минхо потому что ему на всё плевать, а я… — он ухмыльнулся, — потому что мне тогда тоже было нечего терять. Мы стали его системой сброса давления. Своего рода… друзьями. Звучит дико, да? Феликс кивнул, представляя себе молодого, яростного Чана. Картина не складывалась с тем холодным истуканом, которого он знал. — А что изменило его? — Время. Власть. И понимание, что ярость — это неэффективно. Но… он не робот, как все думают. Его чувства просто… другие. Глубже. Темнее. Как течения в океане на глубине в километр. Их не видно, но они могут раздавить подлодку. — Джисон посмотрел на Феликса. — То, что он чувствует к Лэйн… это самое опасное течение за последние годы. Я не знаю, чем это кончится. Но будет громко. В другом конце «Аквариума» громко уже было. Хёнджин устроил адскую тренировку, избивая боксёрскую грушу с такой яростью, что крепления скрипели. Каждый удар был немым криком. Он был весь в поту, мышцы играли под кожей, лицо искажено гримасой боли и гнева. Он видел, как она вошла. Видел её глаза — пустые, отстранённые. Он знал. Значит, Чан уже начал свою работу. Лэйн наблюдала за ним из тени своего дверного проёма. Каждый удар отдавался в её собственной груди тупой болью. Она хотела подойти. Сказать… что? Что она запуталась? Что этот другой мужчина предлагает ей нечто, от чего у неё перехватывает дыхание от ужаса и восторга одновременно? Хёнджин не поймёт. Для него мир был чёрно-белым: свои и чужие, любовь и предательство. Она отвернулась и пошла к кухне за водой. Там уже стоял Чан. Он наливал себе в стакан чистую воду из фильтра. Без льда. Он был в простых чёрных тренировочных штанах и футболке, что было настолько непривычно, что Лэйн на миг застыла. Он выглядел… человечнее. Уязвимее. И от этого ещё более опасным. — Бессонница? — спросил он, не глядя на неё. — Что-то вроде того, — она прошла к холодильнику. — Его ярость… она разрушительна, — тихо сказал Чан, отпивая воду. — Для него самого в первую очередь. Ты это видишь. — Я вижу боль, — поправила она, доставая бутылку. — Боль — это роскошь, которую мы не можем себе позволить. Боль затуманивает разум. — Он наконец повернулся к ней, облокотившись о стойку. — Ты думала о том, что мы обсуждали? Она открутила крышку, делая вид, что это требует всей её концентрации. — Я думала. — И? — И я не знаю, готова ли я… отпустить всё. — «Всё» — это он? — в голосе Чана не было ревности. Была холодная аналитика. — Или это страх перед тем, кем ты станешь без этой привязки к прошлому? Она подняла на него взгляд. — А ты не боишься? Что я стану чем-то… чему ты не сможешь управлять? На его губах, впервые за всё время, дрогнуло что-то, отдалённо напоминающее улыбку. Не тёплую. Заинтригованную. — Это был бы интересный вызов. Я устал от предсказуемости. Даже от предсказуемости собственной власти. Ты… ты непредсказуема, Лэйн. В тебе есть хаос. Контролируемый, но хаос. Это притягательно. Он отпил ещё воды, его кадык плавно скользнул вверх-вниз. Простой, человеческий жест. И от этого его следующие слова прозвучали ещё страшнее. — Я не буду торопить тебя. Но знай — дверь открыта. И я редко оставляю двери открытыми надолго. Он поставил стакан, кивнул ей и ушёл в сторону личных покоев, оставив её одну с бутылкой воды и бушующим вихрем внутри. На следующее утро Джисон влетел в общую зону с видом ребёнка, нашедшего под ёлкой динамит. — Всем срочно на брифинг! Босс созывает! И, кажется, не для того, чтобы чаёк попить! В лифте царило гробовое молчание. Хёнджин стоял, уставившись в стену, его челюсть была сжата. Лэйн избегала его взгляда. Феликс нервно теребил край своей чёрной водолазки. Только Джисон потирал руки с мрачным оживлением. Кабинет Чана на этот раз не был пустынным. У стола стояли Минхо и ещё несколько серьёзных мужчин, которых они раньше не видели. На большом экране была карта портового района и фото грузового контейнера. — Предательство, — без предисловий начал Чан. Он был снова в своём обычном, безупречном костюме. Холодный командир. — Один из моих… партнёров по перевозкам решил, что может спрятать в моём контейнере партию оружия для моих же конкурентов. Контейнер прибыл сегодня на склад. Охрана — его люди. Задача — изъять оружие, оставив контейнер целым. И отправить нашему «партнёру»… вежливый отказ. Он посмотрел на Лэйн и Хёнджина. — Это должно выглядеть как несанкционированное проникновение третьей стороны. Чисто. Без опознавательных знаков. Вы двое идёте вместе. Взаимодействие — обязательно. Хёнджин медленно перевёл взгляд на Лэйн. В его гладах читалось: «Ну что, партнёр? Справишься рядом со мной, или будешь оглядываться наверх?» Лэйн встретила его взгляд и кивнула. Профессионально. Холодно. — Детали? — спросила она у Чана. — Джисон и Минхо обеспечат внешнее прикрытие и эвакуацию. Вы проникаете, обезвреживаете охрану, забираете груз. Всё, что сверх этого — на ваше усмотрение. Но без шума. Операция была прямым, грубым контрастом изящной работе Лэйн. Порт ночью был царством тени, влаги и ржавого металла. Они двигались в синхронности, отточенной годами, но теперь между ними висело невидимое, колючее поле напряжения. Хёнджин шёл на полшага впереди, его тело постоянно заслоняло её от возможных углов обстрела — привычный жест, который теперь казался ей не защитой, а посягательством на её самостоятельность. Они бесшумно нейтрализовали троих охранников. Хёнджин делал это с жестокой, молчаливой эффективностью. Лэйн заметила, как он специально оставляет им сильные, но не смертельные травмы — сломанные запястья, вывихнутые плечи. Послание. «Я мог убить, но не стал. Потому что могу». Это была его ярость, направленная в русло работы, но от этого не менее жуткая. Когда они вскрыли контейнер, внутри, среди ящиков с оружием, оказался ещё и маленький, запечатанный бокс. Хёнджин вскрыл его ножом. Внутри лежали не патроны, а стопки старых, потрёпанных фотографий. Фотографии молодого Чана. В Сиднее. С женщиной, которая смеялась, обнимая его. С друзьями на пляже. Счастливый. Человечный. Лэйн замерла, рассматривая снимки. Это была брешь в броне. Доказательство того, что лёд когда-то был водой. — Что это? — пробормотал Хёнджин. — Компромат, — тихо сказала она. — Но не тот, что нужен нам. Его прошлое. Хёнджин фыркнул, с силой швыряя фотографии обратно в ящик. — И что? У всех есть прошлое. У меня тоже были фотографии. Пока ты не сожгла наш старый дом. — Его голос прозвучал с такой горечью, что её передёрнуло. В их ушах послышался голос Джисона: — Дети, прекратите разборки! У вас компания! Два грузовика подъезжают к воротам, не наши! Похоже, «партнёр» решил проверить свой груз лично! Их глаза встретились. Профессиональный инстинкт пересилил личное. Хёнджин кивнул к задней стенке контейнера. — Чердак. Через вентиляцию. Они выбрались как раз в тот момент, когда ворота склада с грохотом распахнулись. Сверху, с крыши соседнего здания, они наблюдали, как люди врываются на склад, находят нейтрализованных охранников и пустой контейнер. Лидер, толстый мужчина с сигаретой, орал что-то, размахивая руками. — Минхо, можно уходить, — сказала Лэйн в микрофон. — Уже едем, — раздался спокойный голос Минхо. На обратном пути в машине Минхо, который был за рулём, нарушил своё вечное молчание. — Босс будет недоволен фотографиями, — сказал он, глядя в зеркало заднего вида на Лэйн. — Он ненавидит, когда трогают его прошлое. — Они были в ящике с оружием, — возразила Лэйн. — Неважно. Для него это слабость. А слабость нужно уничтожать. — Минхо помолчал. — Вы их взяли? Лэйн почувствовала, как Хёнджин смотрит на неё. — Нет, — соврала она. Но в кармане её тактического жиста лежала одна, смятая фотография. Та, где Чан смеялся. Она не знала зачем. Просто взяла. — Хорошо, — сказал Минхо, и больше не произнёс ни слова. Вернувшись в «Аквариум», они доложили Чану. Он слушал, стоя у своего стола, его лицо было непроницаемым. Когда Лэйн упомянула про «личные вещи» в контейнере, его взгляд на секунду стал остекленевшим. — Уничтожьте всё, что не относится к оружию, — приказал он. — И найдите того, кто это подложил. Я хочу с ним поговорить. Когда они вышли, Чан задержал Лэйн взглядом. — Останься. Хёнджин, уже выходящий за дверь, замер. Он обернулся, его взгляд был раскалённым. Но Чан смотрел только на неё. Хёнджин вышел, хлопнув дверью. — Ты что-то не доложила, — сказал Чан. Не спрашивал. Констатировал. Лэйн молча достала из кармана смятую фотографию и положила её на стол. Он посмотрел на неё. Никакой волны эмоций не прокатилось по его лицу. Но его пальцы, лежавшие на столе, слегка сжались. — Зачем ты это взяла? — Я не знаю, — честно ответила она. — Может, чтобы напомнить себе, что у бездны тоже было дно. Когда-то. Он поднял на неё взгляд. И в его глазах, впервые, она увидела не расчёт, не холод, не вызов. Она увидела усталость. Глубокую, древнюю усталость человека, который нёс своё одиночество как тяжёлый, невидимый плащ. — Дно осталось там, — тихо сказал он. — В Сиднее. Вместе с тем, кем я был. Здесь есть только направление. Вниз. Или вверх. — Он взял фотографию, разорвал её пополам, потом ещё и ещё, пока от неё не осталась лишь горстка клочков. — Не ищи во мне того человека, Лэйн. Его больше нет. Есть только я. И моё предложение. Он подошёл к окну, к своему вечному посту. — Ты можешь идти. Она ушла, оставив его одного с призраками, которые он только что уничтожил. А внизу, в «Аквариуме», Хёнджин ждал её, прислонившись к стене у лифта. Его глаза были темными. — Ну что? Получила очередную порцию мудрости от своего нового гуру? — Хён, не сейчас… — А когда? — он оттолкнулся от стены. — Когда ты уже окончательно растворишься в его отражении? Я вижу, как ты смотришь на него! Как будто ищешь в нём спасения! Он не спасёт тебя, Лэйн! Он просто заменит одну клетку на другую, покрасив стены в золотой цвет! — А ты что предлагаешь?! — взорвалась она, наконец. — Вечно прятаться здесь? Жить воспоминаниями и твоей ревностью? Он предлагает будущее, Хён! Пусть страшное, пусть тёмное, но будущее! А ты предлагаешь только прошлое! Они стояли друг против друга, дыхание сбитое, глаза полые от боли и непонимания. — Я предлагаю тебя, — хрипло выдохнул он. — Просто тебя. Такую, какая ты есть. Со всей грязью, с кровью, с ненавистью. Мне не нужно, чтобы ты становилась кем-то. Ты для меня уже всё. Его слова, такие простые, такие несовершенные, ударили её сильнее всех изощрённых речей Чана. Потому что они были правдой. Грязной, неудобной, но правдой. Она не смогла ответить. Повернулась и ушла в свою комнату, чтобы разрыдаться. Но слёз не было. Они застыли где-то внутри, превращаясь в новый слой льда. А в серверной Джисон и Феликс сидели, прижавшись плечом к плечу, слушая через микрофон (Джисон, конечно, взломал всё) эту душераздирающую сцену. — Боже, — прошептал Феликс. — Это же… настоящая трагедия. — Да, — согласился Джисон, и в его голосе не было ни капли веселья. — И мы все в ней застряли. Как актёры в пьесе, от которой нельзя уйти, даже если знаешь, что конец будет кровавым. Он обнял Феликса за плечи, и на этот раз Феликс не отстранился. Он прижался к нему, ища хоть какое-то утешение в этом всеобщем безумии. Вверху Чан смотрел на город, сжимая в кулаке последний, неразорванный клочок фотографии — тот, где была его улыбка. А внизу Хёнджин бил кулаком о бетонную стену, пока кости не затрещали, пытаясь выбить из себя боль, которую словами выразить было невозможно. И где-то посередине, в своей комнате без окон, Лэйн стояла, разрываемая на части двумя полюсами притяжения, каждое из которых грозило не спасением, а окончательной гибелью той, кем она когда-то была.