Часть 26

Звук пустоты и цифровое эхо Тишина, воцарившаяся в «Аквариуме» после возвращения Лэйн и исчезновения Хёнджина с Феликсом, была особого рода. Это не была мирная тишина библиотеки или сосредоточенная тишина засады. Это была тишина выжженной пустыни, где раньше кипела жизнь. Гул серверов, свист систем охлаждения, мерцание индикаторов — все эти привычные фоновые шумы теперь звучали как похоронный марш. Они лишь подчёркивали отсутствие главного: сухого, ядовитого смеха Хёнджина, его саркастичных комментариев, щелчков зажигалки; нервного постукивания пальцами Феликса по столу, его тихих вздохов и редких, но метких замечаний, которые он бросал, не отрываясь от монитора. Лэйн стояла посреди зала, и её тело, обычно такое собранное и готовое к действию, чувствовало невесомую, но постоянную дрожь — как у тетивы, с которой сняли стрелу. Она медленно повернулась, её взгляд скользнул по пустому креслу у главного терминала, где всегда сидел Феликс, по стойке с оружием, где Хёнджин вечно что-то чистил или проверял, по дивану, на котором они иногда втроём молча смотрели старые фильмы, обмениваясь лишь редкими, понятными только им репликами. Теперь здесь была только она. И Джисон. Джисон, в своём ослепительно-жёлтом халате с вышитыми пингвинами, развалился в кресле-мешке в дальнем углу, уставившись в планшет. Но и он был не тот. Его безумная, неугомонная энергия, обычно заполнявшая собой любое пространство, казалась приглушённой, загнанной внутрь. Он не сыпал своими чёрными, как смоль, шутками. Не комментировал каждое её движение. Он просто был. Молчаливое, яркое пятно в стерильном мире стекла и бетона. Она прошла к своему углу — теперь отделённому от общего пространства лёгкой, но прочной перегородкой. Всё её небогатое имущество было разложено по полкам с пугающей аккуратностью. Новое постельное белье без единой складки. Никаких личных вещей. Никаких следов прошлого. Это была не её комната. Это была камера. Красивая, дорогая, но камера. Она села на край кровати, опустила лицо в ладони и позволила волне тоски накрыть себя с головой. Это была не слабость — это была инвентаризация потерь. Она скучала по ним с такой физической силой, что это отзывалось болью в груди. Скучала по их шуткам, по их раздражению, по их молчаливому пониманию. По ощущению тыла. По чувству, что она не одна в этом безумном мире. Из основного зала донёсся звук — Джисон что-то бросил на пол. Потом его голос, нарочито громкий, пронизанный привычной истеричной ноткой, но лишённый настоящего веселья: — О, великое возвращение в лоно! Ну что, Лэйн, как ощущения после добровольного заключения в золотую клетку? Чувствуешь, как крылья атрофируются от неиспользования, или ты уже смирилась с ролью дорогого попугайчика, которого учат говорить «Чан — мой господин»? Лэйн подняла голову. Она вышла из-за перегородки. Джисон смотрел на неё, ухмыляясь, но в его глазах не было прежнего дьявольского блеска. Была усталость. И, как ей показалось, тень того же самого одиночества. — Лучше попугайчик в клетке, чем клоун на арене, которого в любой момент могут затоптать, — парировала она ровным тоном, подходя к кофемашине. Её руки сами делали два стакана — привычное движение за последние месяцы. — Ой, как больно, прямо в самую суть моего профессионального выбора! — Джисон приложил руку к сердцу, изображая раненого. — Но знаешь, клоун хотя бы смешит публику. А попугайчик только повторяет чужие слова. Скучно. До чёртиков скучно. Он принял из её рук стакан, и их пальцы на мгновение соприкоснулись. Его были холодными. — Где Минхо? — спросила Лэйн, отводя взгляд к главному экрану, где обычно висели схемы и отчёты. Сейчас он был пуст. — Где всегда. Тенью прирос к нашему драгоценному боссу. Готовит какую-то большую сделку. Видимо, решил, что раз уж ты вернулась, можно снова начинать покорять мир. Романтично, правда? — Джисон сделал глоток кофе и поморщился. — Боже, даже кофе здесь теперь на вкус как фильтрованная тоска. Твой веснушчатый гений хоть иногда клал в него какую-то свою секретную отраву, которая делала его сносным. Он сказал это небрежно, но Лэйн уловила подтекст. Он скучал по Феликсу. По их странным, тихим взаимодействиям, по тому, как Феликс краснел от его самых грязных шуток, но потом не мог удержаться от улыбки. Их странный, никому не понятный танец притяжения и отторжения. — Он не вернётся, — тихо сказала Лэйн, глядя в свой стакан. — Я знаю, — Джисон откинулся в кресле, уставившись в потолок. — И это… несправедливо. Самые красивые игрушки всегда ломаются первыми или убегают. А мне остаётся развлекаться с тем, что есть. — Он бросил на неё быстрый взгляд. — То есть с тобой. Не обижайся, ты тоже довольно занятная игрушка. Просто… другая. Он встал и, пошатываясь, как всегда, подошёл к главному терминалу. Включил один из мониторов. На экране замелькали строки кода. — А знаешь, что самое весёлое в этой тишине? — спросил он, не оборачиваясь. Его пальцы затанцевали по клавиатуре. — Что теперь я слышу всё. Каждый шепоток системы. Каждый чих брандмауэра. И, о чудо, иногда эти шепотки складываются в… знакомые голоса. Лэйн замерла. Она подошла ближе, смотря ему через плечо. На экране, в левом нижнем углу, в области системных логов, где обычно копошились только автоматические отчёты, она увидела едва заметную аномалию. Паттерн. Случайные, казалось бы, цифры и буквы. Но они складывались в последовательность, которую знали только трое: она, Хёнджин и Феликс. Их уличный детский шифр. Сердце её гулко стукнуло. Она молча расшифровала в уме первые символы. Это было не сообщение. Это была… подпись. Цифровой след. Феликс проверял какие-то старые, забытые каналы. Возможно, искал её. Или просто тосковал по дому. По своему «Аквариуму». — Видишь? — прошептал Джисон, и в его голосе впервые за день прозвучало настоящее, живое возбуждение. — Он там. Где-то в цифровых джунглях. Сидит в своей норке и… скучает. Как мило. Просто прелесть. — Ты… следишь за ним? — спросила Лэйн, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Слежу? Нет, что ты! — Джисон обернулся, и на его лице расцвела широкая, безумная улыбка. — Я просто оставил для него… свет в окне. Маленький, такой милый огонёк в тёмном-тёмном лесу. На случай, если он захочет написать письмо домой. Знаешь, типа «мама, я жив, меня кормят, тут холодно, но не стреляют». Только наша мама — это я. И письма я, конечно же, буду читать. И, возможно, даже отвечать. Анонимно. Чтобы не пугать нашу пугливую веснушчатую пташку. Это было безумие. Чистой воды безумие. Если Чан узнает, что Джисон поддерживает тайную связь с беглецами, особенно с Феликсом, которого он, вне всяких сомнений, считал частью украденной у него собственности… Последствия были немыслимы. Но в безумии Джисона была и какая-то извращённая, трогательная логика. Он не мог выйти из «Аквариума». Он был частью его, как орган в теле Чана. Но он мог создать внутри этого тела свой собственный, тайный мир. Игру. И в эту игру он теперь приглашал её. — Зачем тебе это? — спросила она, глядя прямо в его блестящие, ненормальные глаза. — Потому что скучно, Лэйн! — воскликнул он, разводя руками. Жёлтые рукава халата захлопали, как крылья огромной, ядовитой птицы. — Потому что без твоего угрюмого телохранителя и его цифрового щенка тут стало тихо, как в склепе! Потому что я привык к этому цирку! К вашим взглядам, полным ненависти и непонимания, к вашим попыткам сохранить хоть каплю человечности в этом бетонном аду! Это было… весело. А теперь веселье кончилось. И я намерен его вернуть. Пусть даже в виде призраков в проводах. Он снова повернулся к клавиатуре, и его пальцы запорхали с новой яростью. — И знаешь что? Я думаю, он тоже скучает. По своим мониторам. По своему креслу. По… ну, возможно, по чему-то ещё. — Он бросил на неё многозначительный взгляд. — Так что я оставлю ему ещё одно сообщение. Что-нибудь тёплое. Ну, знаешь, вроде «Привет, милый хакер, если ты сейчас читаешь это, значит, я уже знаю твой IP, и если ты не хочешь, чтобы к тебе в гости с коробкой конфет и гранатой заглянул Минхо, то лучше ответь, как поживаешь. А то я тут начинаю грустить, а когда мне грустно, я обычно взламываю чьи-нибудь банковские счета и устраиваю гуманитарный кризис для развлечения». Лэйн слушала, и в её окаменевшем от тоски сердце что-то дрогнуло. Это был не выход. Это была не свобода. Это была та же самая клетка, но теперь в ней оказался ещё один пленник, который решил раскрасить стены сумасшедшими фресками и переписываться с призраками. И в этом безумии была своя, извращённая надежда. Пока есть связь, пока есть эти цифровые шёпоты в тишине, она не совсем одна. И Феликс — не совсем один. — Будь осторожен, — тихо сказала она, поворачиваясь, чтобы уйти. — О, всегда! — крикнул ей вслед Джисон. — Я же люблю свою работу! И свою… ну, хм, «компанию». Как-никак, мы теперь соседи по клетке. Должны же мы как-то скрашивать друг другу это невыносимое бремя бытия под чутким руководством нашего общего владельца. Она вернулась за свою перегородку, но уже не чувствовала той давящей, абсолютной пустоты. В воздухе витало опасное, безумное электричество от игры Джисона. И где-то далеко, в безопасном месте, Феликс, наверное, сейчас сидел перед экраном, бледнея и краснея одновременно, читая очередное послание от своего личного цифрового дьявола. А Хёнджин… Хёнджин, наверное, молча наблюдал за этим, стиснув зубы, ненавидя её, Чана и весь этот мир, который разлучил их. Лэйн легла на кровать и уставилась в потолок. Тоска никуда не делась. Но к ней добавилась новая, острая как бритва мысль. Она должна выжить здесь. Не просто существовать, а стать сильнее. Острее. Она должна научиться играть по правилам Чана так, чтобы однажды изменить сами правила. Ради себя. Ради призраков в проводах. Ради того, чтобы однажды, возможно, снова услышать не цифровое эхо, а настоящий, живой, саркастичный смех Хёнджина где-нибудь не в памяти, а рядом. Это была безумная цель. Но в мире, где Джисон переписывался с Феликсом под носом у Чана, а она добровольно вернулась в золотую клетку, безумие стало новой нормой. И она была готова в ней жить. И бороться.