Часть 32

Виски, границы и невидимая война Жизнь в холодном доме на краю леса протекала по законам, напоминавшим зимнюю спячку — медленно, снаружи всё казалось замершим, но внутри шли скрытые, жизненно важные процессы. Хёнджин довёл свою марлеобразную паранойю до уровня высокого искусства. Он не просто проверял периметр — он создавал его заново каждый день, расставляя ловушки, маскируя следы, меняя распорядок. Каждый шорох ветки за окном заставлял его руку инстинктивно тянуться к пистолету. Призраком в этом доме был не кто-то извне, а он сам. Феликс же уходил в свои цифровые миры всё глубже. Его диалоги с Джисоном (а это были именно диалоги, хоть и зашифрованные, полные ядовитых шуток и странных, почти флиртующих подколов) стали его единственной отдушиной. Однажды ночью на экране его монитора возникло сообщение, которое заставило его сердце бешено заколотиться: [Псевдоним Джисона]: «Скучаю по твоему бледному личику, которое краснеет, когда я говорю о твоих… талантах. Здесь стало почти тепло. Ледяная Королева и наш Дракон обмениваются многозначительными взглядами, от которых даже у меня, циника, мурашки. Интересно, они там правила делят или уже что-то покруче? Будь осторожен, малыш. Если они решат, что им не хватает для полного счастья только тебя, я не уверен, что смогу удержать Дракона на поводке. Хотя идея тебя в золотой клетке рядом со мной… заманчива. Ужасно заманчива». Феликс откинулся в кресле, охватив голову руками. Его пальцы дрожали. «Ледяная Королева» — это Лэйн. Значит, она… адаптировалась. Больше того, между ней и Чаном что-то изменилось. Мысль обжигала. Не ревностью (хотя и её тоже), а чувством глубокой, окончательной потери. Она уходила. В мир Чана. В мир, где не было места для них. Он не ответил на сообщение. Вместо этого он запустил новый, очень сложный алгоритм поиска. Не по Чанам и не по Лэйн. Он начал искать следы… самого Джисона. Его прошлое, его возможные слабости, любую зацепку. Это было опасно, почти самоубийственно. Но ему нужно было что-то держать в руках. Хоть какую-то силу в этой игре, где все остальные фигуры были либо его врагами, либо недостижимыми призраками. Хёнджин, войдя в комнату и увидев его бледное, сосредоточенное лицо в свете монитора, хмыкнул: — Опять переписываешься со своим цифровым дьяволом? Скоро он через экран вылезет и утащит тебя к себе в ад. Хотя, может, тебе туда и надо — там хоть интернет быстрее. — Он говорит… что Лэйн и Чан стали ближе, — тихо сказал Феликс, не оборачиваясь. Хёнджин замер у порога. Воздух в комнате стал леденящим. — Что именно он сказал? — Что они «обмениваются многозначительными взглядами». Что атмосфера изменилась. — Феликс наконец посмотрел на него. — Хён, она… она может не вернуться. Вовсе. Лицо Хёнджина стало каменным. Ни тени прежнего сарказма. — Она уже не вернулась, — прошипел он. — Та, что могла вернуться, умерла в тот день, когда она села в его машину. То, что осталось… это просто тень с её лицом. Он вышел, хлопнув дверью, но Феликс знал — эта тишина была хуже любой ярости. Это была тишина похорон. *** В пентхаусе атмосфера действительно изменилась. После поездки в загородный дом между Чаном и Лэйн установилось негласное перемирие. Он больше не держал её на расстоянии вытянутой руки, как опасный инструмент. Он позволил ей приблизиться. И это «приближение» было гораздо опаснее любого приказа. Он стал делиться с ней мыслями, которые, вероятно, не доверял никому, даже Минхо. За ужином (теперь они иногда ужинали вместе в его апартаментах, без слуг) он мог рассуждать о философии власти, о хрупкости человеческой психики, о том, почему одни ломаются под давлением, а другие закаляются. Он слушал её мнение. Не как начальник подчинённого, а как собеседник. Джисон, наблюдавший за этим, комментировал с неизменной язвительностью: — О, смотри-ка, наш Дракон решил завести себе питомца с интеллектом. Не просто собачку, а этакую… говорящую рысь. Опасную, но дрессированную. Мило. Только вот, дорогая рысь, не забывай, кто держит поводок. И кто может в любой момент его… дернуть. Но даже Джисон чувствовал, что «поводок» стал скорее метафорой. Чан всё реже отдавал Лэйн прямые приказы. Чаще он ставил перед ней задачу и ждал, как она её решит. И её решения всё чаще совпадали с тем, что сделал бы он сам. Они начали думать в унисон. И это пугало её больше всего. Однажды вечером Чан не появился на ужин. Минхо, которого она встретила в коридоре, молча покачал головом на её немой вопрос и продолжил путь. Лэйн закончила ужинать одна, но странное беспокойство гнало её с места. Она поднялась в его апартаменты. Дверь в кабинет была приоткрыта. Оттуда доносился запах дорогого виски и… тихая, хриплая мелодия, которую он напевал себе под нос. Песня на английском, с сильным австралийским акцентом, грустная, о потерянном доме. Она заглянула внутрь. Чан сидел за столом, но не работал. Перед ним стояла почти пустая бутылка виски и единственный стакан. Его волосы были растрепаны, галстук снят и брошен на пол, рубашка расстёгнута на пару пуговиц. Он не выглядел пьяным в привычном смысле. Он выглядел… растворённым. Как будто тот ледяной каркас, на котором держалась его личность, на миг ослаб, обнажив что-то усталое и одинокое. — Соён, — произнёс он, не оборачиваясь, словно чувствовал её присутствие. Голос был низким, бархатистым от алкоголя. — Входи. Не стой на пороге. Она вошла, закрыла за собой дверь. Он наконец повернулся к ней. Его глаза, обычно такие пронзительные и холодные, были затуманены, но в этой дымке горел какой-то тёмный, опасный огонь. — Праздную, — сказал он, поднимая стакан. — Один маленький, никчёмный банк в Швейцарии наконец-то сломался и отдал мне то, что я хотел. Десять лет я ждал. Десять лет. И знаешь что я чувствую? Ничего. Абсолютно ничего. Просто… пустоту. Забавно, правда? Он откинул голову и допил остатки виски. — Все говорят: сила, деньги, власть — вот счастье. Врут. Это просто… способ не чувствовать боль. Способ не быть тем мальчишкой, которого все считали слабым. Но иногда… иногда боль возвращается. И ты понимаешь, что просто построил крепость вокруг раны. А внутри всё так же темно и пусто. Он говорил так, как никогда раньше. С обнажённой, сырой откровенностью, которую позволил себе только из-за алкоголя и, возможно, из-за того, что это была она. Лэйн стояла, не двигаясь, поражённая. — Крис… — вырвалось у неё, сокращение, которое она слышала лишь однажды, мельком, от Джисона. Он фыркнул, беззвучно рассмеявшись. — Крис. Да. Кристофер Бан. Австралиец с корейской кровью и душой, вывернутой наизнанку. Прекрасная комбинация, не находишь? Иди сюда. Это был не приказ. Это было приглашение. Опасное, как зов сирены. Лэйн сделала несколько шагов. Он встал, немного пошатнувшись, и опёрся руками о стол. Он был так близко, что она чувствовала тепло его тела и запах виски, смешанный с его собственным, чистым запахом. — Ты знаешь, что самое страшное в тебе, Соён? — прошептал он, его голос был густым, как смола. — То, что ты видишь эту пустоту. Во мне. И не бежишь. Ты смотришь в неё. И в твоих глазах… нет страха. Есть понимание. А понимание — это хуже любой любви. Любовь можно использовать, разбить, продать. Понимание… оно связывает. Намертво. Он протянул руку и провёл пальцами по её щеке, по линии челюсти, к губам. Его прикосновение было не нежным, а исследующим, хищным. — Я должен был сломать тебя. Или убить. Это было бы рационально. Но я не могу. Потому что ты… ты такая же, как я. И я хочу видеть, как далеко ты сможешь зайти. Рядом со мной. Его пальцы вцепились в её подбородок, мягко, но неотвратимо, заставляя её смотреть ему в глаза. В его взгляде бушевала настоящая буря: алкоголь, усталость, одиночество и та самая, сокрушительная страсть, которую он всегда подавлял. — Но это слабость, — прошипел он, как будто обвиняя её. — Ты — моя слабость. И я ненавижу себя за это. Ненавижу тебя за это. И прежде чем она успела что-то сказать, прежде чем успела подумать, он наклонился и поцеловал её. Это не был нежный, вопросительный поцелуй. Это был захват. Заявление прав. Его губы были твёрдыми, горячими, они двигались властно, без просьбы о разрешении. Вкус виски, мужской силы и чего-то отчаянного обжёг её. Лэйн замерла, шокированная, её тело на мгновение оцепенело. А затем… затем сдалось. Не в страхе. В ответном, таком же диком и тёмном вызове. Её руки поднялись и вцепились в складки его расстёгнутой рубашки, не чтобы оттолкнуть, а чтобы удержаться, чтобы приблизиться. Она ответила на поцелуй с той же яростью, с какой когда-то стреляла — точно, без колебаний. Он издал низкий, горловой звук, не то стон, не то рык, и его руки обхватили её, прижали к себе так сильно, что у неё перехватило дыхание. Казалось, он хотел вобрать её в себя, растворить, чтобы больше никогда не чувствовать той пустоты, о которой только что говорил. Его поцелуй стал глубже, жаднее, в нём не было ни романтики, ни нежности — была только голодная, отчаянная потребность и признание в силе. Когда они наконец оторвались, чтобы перевести дух, их лбы соприкоснулись. Он тяжело дышал, его глаза, теперь полностью прояснившиеся, сверкали в полумраке кабинета. — Вот видишь, — хрипло прошептал он. — Это тоже оружие. Самое опасное. Оно разрушает границы. Стирает правила. Ты всё ещё хочешь быть рядом со мной, Соён? Зная, что это может произойти? Зная, что я не смогу удержаться? Лэйн смотрела на него, её губы горели, всё тело трепетало от адреналина и чего-то нового, чудовищно притягательного. Она видела в его глазах не только страсть, но и страх. Страх перед этой силой, которая вырвалась наружу. Страх перед своей собственной слабостью. И в этом страхе он был… человечным. Уязвимым. Таким, каким она видела его с плюшевым зайцем. И это делало его в тысячу раз опаснее. — Я уже рядом, — тихо ответила она. — И правила… мы пишем их сами. Или не пишем вовсе. Он рассмеялся — коротко, беззвучно, почти болезненно. — Боже, ты идеальна. Совершенна в своём безумии. — Он отстранился, провёл рукой по лицу, пытаясь вернуть контроль. Но контроль уже ускользнул. — Уходи. Сейчас. Пока я не решил, что хочу разрушить тебя совсем по-другому. Но она не ушла. Она стояла, чувствуя, как земля уходит из-под ног, но не падая. Она выбрала эту пропасть. И теперь смотрела в неё, не отводя глаз. — Я не боюсь разрушения, Крис, — сказала она, и её голос прозвучал твёрдо. — Я уже была разрушена. Ты собрал меня заново. Только теперь я знаю, из чего я сделана. И чего хочу. Он смотрел на неё, и в его взгляде было восхищение, граничащее с одержимостью. — Хорошо, — наконец выдохнул он. — Тогда оставайся. Но не говори потом, что я тебя не предупреждал. Он снова потянулся к ней, но на этот не для поцелуя. Он обхватил её за шею, его большой палец провёл по её пульсирующей артерии, и это движение было одновременно лаской и напоминанием о смертельной хватке. — С сегодняшнего дня, Соён, ты не просто моё оружие или мой ученик. Ты моя. Всеми смыслами этого слова. И если кто-то посмеет коснуться тебя… даже твой милый призрак… я снесу с лица земли всё, что у него есть. Поняла? Она кивнула, не в силах вымолвить ни слова. Это была не любовная клятва. Это был договор, скреплённый кровью, огнём и поцелуем, который пах виски и властью. Она принадлежала ему. И, что самое страшное, часть её не хотела принадлежать никому другому. Они провели остаток ночи в его кабинете. Не занимаясь сексом — он был слишком пьян, а она слишком потрясена, чтобы перейти эту грань. Они сидели на диване, он рассказывал ей об Австралии, о безбрежных рыжих пустынях и океане, который может быть и ласковым, и смертельно опасным. Говорил о своей матери-кореянке, которая учила его быть жёстким, и об отце-австралийце, который презирал эту жёсткость. Говорил, пока голос не стал хриплым, а голова не склонилась к её плечу. Она сидела неподвижно, чувствуя вес его головы, слушая его ровное дыхание, и понимала, что перешла Рубикон. Отныне назад пути не было. Только вперёд. Вместе с ним. Вместе с этим тёмным, сложным, безумно притягательным человеком, который, возможно, был её гибелью. Или её величайшей победой. На следующее утро, когда она спустилась в «Аквариум», Джисон встретил её театрально поднятой бровью. — О, а наша героиня выглядит… озарённой. Или это отражение адского пламени в глазах? Ужин прошёл хорошо, я надеюсь? — Он подошёл ближе, понизив голос до шепота, полного фальшивого сочувствия. — Слушай, если он начал показывать тебе свои коллекции вырванных ногтей или читать стихи собственного сочинения о прелестях мирового господства — беги. Беги, не оглядываясь. Это верный признак того, что он окончательно спятил. Хотя… кто я такой, чтобы судить. Лэйн проигнорировала его, села за свой терминал. Но внутри всё ещё бушевала буря. Она прикоснулась пальцами к своим губам, как будто пытаясь удержать ощущение того поцелуя. Он был и тюремщиком, и сообщником, и теперь… чем-то бесконечно более сложным. А в холодном доме за тысячи километров Феликс, наконец, нашёл то, что искал. В самой глубине сети, в архивах одной закрытой психиатрической лечебницы в Восточной Европе, он нашёл запись. Краткую, стёртую, но восстановимую. О подростке по имени Хан Джисон. С диагнозом, который звучал как приговор, и с пометкой «чрезвычайно одарён, чрезвычайно опасен». И с упоминанием родственника — старшего брата, который забрал его оттуда, заплатив огромные деньги за молчание. Брат. У Джисона был брат. Феликс уставился на экран, его сердце колотилось. Это был ключ. Опасный, острый, как бритва, ключ к самому безумному человеку в стане врага. Что он будет с ним делать, он ещё не знал. Но теперь у него было хоть что-то. Маленький кусочек силы в мире, где он чувствовал себя совершенно бессильным. Он сохранил файл в самое защищённое хранилище и отправил в эфир короткое, закодированное сообщение: [Псевдоним Феликса]: «Нашёл кое-что интересное о твоём прошлом, шутник. Не такое уж и весёлое, да? Храни свои секреты лучше. Или не храни. Мне всё равно». Ответ пришёл почти мгновенно, что означало — Джисон ждал. [Псевдоним Джисона]: «Ой, какой ты любопытный мальчик! Копался в грязном белье? Мило. Знаешь, мне всегда нравилось, когда меня изучают. Это как быть редкой бабочкой под стеклом. Только я та бабочка, которая может отравить того, кто слишком близко наклонится. Будь осторожен, малыш. Ты играешь с огнём. А я… я сам и есть пожар». Феликс усмехнулся — впервые за много недель. Это была не весёлая улыбка. Это был оскал загнанного зверя, который наконец почуял кровь. Игра только начиналась. И на этот раз у него был свой козырь.