Часть 33

Призраки в стекле и пальцы на спусковом крючке После той ночи виски и поцелуев воздух в пентхаусе изменил плотность. Теперь он не просто вибрировал от напряжения власти — он был насыщен невысказанным, густым, почти осязаемым током между двумя людьми, которые перестали притворяться, что всё это — лишь деловое партнёрство. Чан перестал держать дистанцию. Он прикасался к ней теперь постоянно, почти неосознанно: проводя пальцами по её спине, когда проходил мимо; поправляя прядь её белоснежных волос, выбившуюся из хвоста; его рука лежала на её талии, когда они вдвоём смотрели на карты разведданных на большом экране. Каждое касание было коротким, но обжигающе целенаправленным. Это не была ласка. Это была маркировка территории. Напоминание. И, возможно, потребность в подтверждении, что она всё ещё здесь, реальна, что он не выдумал её в своём алкогольном тумане. Лэйн не отстранялась. Она научилась принимать эти прикосновения как часть нового ландшафта. Они заставляли её кожу гореть, а сердце биться чаще, но она больше не пугалась этой реакции. Она анализировала её, как анализировала угрозу: источник, мотив, возможные последствия. Мотив был ясен — собственничество, смешанное с той странной, извращённой привязанностью, которую Чан называл «пониманием». Последствия… они были туманны и опасны. Джисон, разумеется, не мог пройти мимо. — Ох, наблюдаю, наблюдаю, — бормотал он, притворяясь погружённым в монитор, в то время как Чан, проходя мимо Лэйн, остановился на секунду, чтобы провести рукой по её плечу. — Наш Дракон явно решил, что его сокровище нужно регулярно полировать. Трогательно. Прямо как в природе: самец помечает самку, чтобы другие знали. Только вот других-то рядом нет, если не считать меня, а я, честно говоря, предпочитаю другую… эстетику. Хотя видок завораживающий. Как танго. Только с бóльшим риском быть пристреленным на финальном аккорде. Однажды вечером, когда Лэйн в одиночестве тренировалась с катаной в зале (это стало её способом медитации, способом почувствовать контроль над хотя бы одним аспектом своей жизни), Чан вошёл. Он молча снял пиджак, расстегнул манжеты рубашки и закатал рукава. Затем взял с оружейной стойки тренировочный бокен. — Покажи, чему ты научилась, — сказал он просто. Это не было вызовом. Это было предложением. Они начали медленно, отрабатывая связки, которые он ей показывал ранее. Сначала движения были механическими, отстранёнными. Но постепенно ритм ускорился. Клики деревянных мечей сливались в быстрый, чёткий стук. Он был сильнее, его удары — тяжелее, но она была быстрее, изящнее. Они двигались по залу, их тени плясали на стенах, дыхание стало учащённым. В какой-то момент он парировал её удар и сделал шаг внутрь её защиты. Их тела оказались в сантиметрах друг от друга, мечи скрещены между ними. Она чувствовала жар, исходящий от него, видела капли пота на его висках, слышала его тяжёлое, ровное дыхание. Его глаза, тёмные и неотрывные, были прикованы к её губам. — Хорошо, — прошептал он, его голос был хриплым от напряжения. — Очень хорошо. Он не отошёл. Вместо этого он наклонился и прижался губами к её шее, чуть ниже уха. Это был не поцелуй в привычном смысле. Это был укус, достаточно сильный, чтобы оставить след, но не чтобы причинить настоящую боль. Чувственный, властный, первобытный знак. Лэйн вздрогнула, но не отпрянула. Её рука, держащая бокен, дрогнула. Она чувствовала, как её кровь бежит быстрее, как всё тело откликается на этот грубый, лишённый сантиментов жест. — Ты пахнешь силой и сталью, — прошептал он ей в кожу, его губы двигались по её шее. — И властью. Это… головокружительно. Он отстранился, его взгляд был мутным от желания. Но он снова взял себя в руки, отступил на шаг и опустил меч. — Достаточно на сегодня. Он вышел из зала, оставив её одну с пылающей кожей и дребезжащими нервами. Она опустила свой бокен, пальцы разжались с трудом. Её шела горела, и она знала, что завтра там будет синяк. Метка. Она провела пальцами по этому месту и почувствовала странное, тёмное удовлетворение. Он хотел её. Не как инструмент. Не как ученицу. Как женщину. И в этом желании была сила. Сила, которой она могла воспользоваться. На следующий день он приказал ей подготовить отчёт о возможных последствиях экономического давления на один из якудза-кланов. Она работала в своём углу «Аквариума», когда он подошёл сзади, наклонился над её стулом, обхватив подлокотники руками, и уткнулся носом в её волосы. — Ты используешь новый шампунь, — сказал он тихо, его губы почти касались её уха. — С ароматом сандала. Мне нравится. Она замерла, её пальцы зависли над клавиатурой. — Я могу вернуться к старому, — сказала она, стараясь, чтобы голос звучал ровно. — Нет, — его рука скользнула с подлокотника на её предплечье, его пальцы обхватили её запястье. — Оставь. Пусть пахнет. Это… успокаивает. Он простоял так несколько секунд, дыша ей в шею, затем выпрямился и ушёл, как будто ничего не произошло. Но её рука ещё долго чувствовала тепло его пальцев. Джисон, наблюдавший эту сцену из своего кресла, прикрыл лицо ладонью. — Боже, это же просто мыльная опера уровня «Молодые и беспокойные, но с оружием массового поражения». Он теперь будет нюхать её, как бульдог, ищущий наркотики? Что дальше? Будет складывать её носки по цветам и ревновать к её тренировочным манекенам? Я не вынесу. Честно. Мне потребуется терапия. Или более мощные галлюциногены. Но даже сквозь шутки было видно — Джисон насторожился. Эта новая, интимная фаза в отношениях босса и его «протеже» меняла баланс сил. И он не был уверен, к лучшему это или к худшему. Вечером Чан вызвал её наверх. Не в кабинет, а в свои личные покои — просторную, минималистичную спальню с панорамным окном на ночной город. Он стоял у окна с бокалом воды в руке. На нём были только брюки и белая, слегка помятая рубашка нараспашку. — Закрой дверь, — сказал он, не оборачиваясь. Она закрыла. Он наконец повернулся. Его лицо было усталым, но глаза горели тем же навязчивым, изучающим огнём. — Мне сегодня прислали фотографии, — сказал он ровно. — Со спутника. Северная Европа. Маленький дом у леса. И два тепловых сигнала. Один — почти неподвижен, постоянно перед экраном. Другой — двигается по периметру, как часовой. Аккуратно. Профессионально. — Он сделал глоток воды. — Твои призраки обрели плоть, Соён. Они существуют. Лэйн почувствовала, как пол уходит из-под ног. Она судорожно сглотнула. Он нашёл их. — Ты… что собираешься делать? — её голос прозвучал хрипло. — Пока ничего, — он поставил бокал. — Я дал тебе слово. Пока они не пересекут черту. Но я хочу, чтобы ты знала. Чтобы ты понимала, что их жизнь висит на волоске. И эта нить… в твоих руках. Твоё поведение. Твоя лояльность. Твой… выбор. Он подошёл к ней. Вплотную. Его руки поднялись и легли ей на бёдра, пальцы впились в плотную ткань её штанов. — Я не прошу тебя забыть их. Это невозможно. Я прошу тебя… положить их сюда. — Он прижал её ладонь к своей груди, прямо над сердцем, которое билось медленно, мощно. — В эту пустоту, о которой я тебе говорил. Пусть они будут там. Как память. Как напоминание о цене, которую ты заплатила. Но не выпускай их наружу. Не позволяй им влиять на тебя здесь. Со мной. Это был невероятный, извращённый жест. Он предлагал ей хранить память о Хёнджине и Феликсе внутри себя, как часть той сделки, которую они заключили. Чтобы её тоска и чувство вины стали частью их связи. Это было чудовищно. И безумно интимно. — Я… не знаю, смогу ли, — честно выдохнула она. — Сможешь, — он наклонился и прикоснулся лбом к её лбу. Их дыхание смешалось. — Потому что у тебя нет выбора. И потому что я не дам тебе сломаться. Я буду держать тешь, пока ты не соберёшься заново. Такой, какой мне нужно. Его губы нашли её губы. На этот раз поцелуй был другим. Не захват, а исследование. Медленный, глубокий, неумолимый. Его язык скользнул между её губ, и она ответила, позволив ему войти, ощущая вкус его — мятный, чистый, без следов алкоголя. Его руки скользнули с её бёдер на спину, прижимая её к себе так крепко, что она чувствовала каждый мускул его торса. Он разорвал поцелуй и принялся целовать её шею, плечо, ключицу, его губы были горячими, влажными, оставляя на коже обжигающие следы. — Я хочу слышать, как ты дышишь, когда я касаюсь тебя, — прошептал он, его голос был густым от желания. — Хочу видеть, как твои глаза темнеют. Хочу знать, что эта холодная, безупречная маска трескается только для меня. Его рука скользнула под её футболку, его ладонь, тёплая и шершавая, легла на её обнажённую спину. Она вздрогнула, её пальцы вцепились в ткань его рубашки. Её разум кричал об опасности, о том, что это ловушка, что она теряет контроль. Но её тело… её тело отвечало. Оно жаждало этой близости, этой всепоглощающей интенсивности, которая заглушала все мысли, всю боль, всё. Он медленно, не отрывая губ от её кожи, стал вести её к кровати. Его движения были уверенными, но в них не было спешки. Как будто он растягивал момент, наслаждался каждым её вздохом, каждой дрожью. Когда её колени коснулись края матраса, он заставил её сесть, а сам опустился перед ней на колени. Он смотрел на неё снизу вверх, и в его взгляде была не покорность, а нечто иное — обожание хищника, нашедшего свою пару. Он взял её руки в свои, перевернул ладонями вверх и стал целовать каждую линию, каждый сустав, каждый кончик пальца. — Эти руки убивали, — прошептал он, его губы касались её кожи. — Крали. Спасали. Теперь они принадлежат мне. Я буду целовать их каждый день. Чтобы ты помнила. Это было так безумно, так иррационально, что у неё перехватило дыхание. Он целовал её ладони, как будто они были священной реликвией. Затем он поднял голову, его взгляд снова встретился с её. — Я не умею любить, Соён, — сказал он с леденящей откровенностью. — Я не знаю, как это. Моя любовь — это желание обладать, контролировать, защищать то, что я считаю своим. Это огонь, который может сжечь дотла. Ты всё ещё хочешь этого? Хочешь быть моей? Зная, какая я беда? Лэйн смотрела на него — на этого красивого, опасного, сломанного человека, преклонившего перед ней колени. Он предлагал не счастье, а пожар. Не покой, а вечную войну. Но в этой войне была ясность. Была цель. Была сила. И не было места для сомнений или слабости. — Я уже твоя, Крис, — сказала она, и её голос не дрогнул. — И я не боюсь огня. Я сама из него сделана. На его лице промелькнуло выражение такого интенсивного, почти болезненного облегчения, что её сердце сжалось. Он потянулся к ней, снова поцеловал, и на этот раз в его поцелуе не было ничего, кроме голой, неприкрытой потребности. Он снял с неё футболку, его пальцы дрожали, когда он расстёгивал её брюки. Он делал всё медленно, как будто разворачивая драгоценный дар, постоянно следя за её реакцией, читая её по дыханию, по биению сердца под его губами. Когда они оказались обнажёнными, он остановился, просто глядя на неё при свете города, струившемся из окна. Его взгляд был тяжёлым, почти физическим прикосновением. — Ты совершенна, — прошептал он. — Как клинок. Острая, холодная, смертоносная. И моя. И он вошёл в неё. Медленно, давая ей привыкнуть, его глаза не отрывались от её лица. Боль была острой, короткой, но её тут же затмило ощущение невероятной, всепоглощающей полноты. Он заполнил не только её тело, но и всё пространство вокруг, внутри, вытеснив все мысли, все страхи. Он двигался с такой сосредоточенной, сдерживаемой силой, что каждый толчок отзывался эхом где-то в самой глубине её существа. Его губы были на её губах, её шее, её груди, он шептал что-то на смеси английского и корейского — слова, которые она не понимала, но интонация которых была ясна: это было заклинание, молитва, клятва. Лэйн позволила себе почувствовать. Не думать. Чувствовать. Жар его кожи, мускулистые изгибы его спины под её ладонями, его тяжёлое, прерывистое дыхание у её уха. Она подняла ноги, обвила ими его бёдра, позволила ему войти ещё глубже, и он застонал — низко, по-звериному. Это был звук потерянного контроля, и он отозвался в ней победным трепетом. Она могла сделать это. Она могла сломать даже его железную волю. Он ускорился, его движения стали более резкими, отчаянными. Он искал её взгляд, и когда нашёл, казалось, он смотрел прямо в её душу. — Со мной, — хрипел он. — Всегда со мной. Она не ответила словами. Она ответила телом, подчиняясь нарастающему ритму, пока волна не накрыла её с головой, вырвав из груди короткий, сдавленный крик. Он последовал за ней почти сразу, его тело напряглось, затем обмякло, и он тяжело рухнул на неё, зарывшись лицом в её шею. Они лежали так долго, в тишине, нарушаемой только их выравнивающимся дыханием. Он первым пошевелился, откатился на бок, но не отпустил её, притянув к себе так, чтобы её спина прижалась к его груди. Его рука легла на её живот, пальцы растопырились, как будто он хотел охватить как можно больше её кожи. — Ты теперь часть меня, — прошептал он ей в волосы. Его голос был сонным, насыщенным. — И я — часть тебя. Никто не сможет это изменить. Никто. Лэйн лежала с открытыми глазами, глядя в темноту. Её тело было расслаблено, удовлетворено, но разум уже начинал работу. Она только что переспала с Чаном. Человеком, который держал её в плену, который разрушил её старую жизнь, который мог в любой момент убить Хёнджина и Феликса. И она… откликнулась. Не как жертва. Как соучастница. Это меняло всё. Или ничего не меняло, просто делало игру ещё более опасной. Он заснул, его дыхание стало глубоким и ровным. Его рука всё так же лежала на ней, тяжёлая, тёплая, неоспоримая. Лэйн осторожно прикоснулась к его пальцам. Они были длинными, сильными, с небольшими шрамами на костяшках. Руки убийцы. Руки, которые только что ласкали её с такой неожиданной нежностью. Она закрыла глаза. Пусть утро будет завтра. А пока… пока она просто будет лежать здесь, в объятиях своего тюремщика, своего учителя, своего любовника. И слушать, как бьётся его сердце — ровно, мощно, как барабан, отбивающий такт их новой, страшной и неотвратимой реальности. А в «Аквариуме» Джисон, который благодаря своим талантам знал, что дверь в спальню Чана закрылась много часов назад и с тех пор не открывалась, сидел перед монитором с бутылкой дешёвой газировки и смотрел на строки кода, которые ему отправил Феликс. Строки содержали зашифрованное упоминание о брате. Джисон улыбался, но улыбка его была печальной, почти ностальгической. — Ох, малыш, — прошептал он в пустоту. — Ты думаешь, что нашёл моё слабое место? Милый. У меня нет слабых мест. Есть только старые шрамы, которые давно перестали болеть. Но спасибо, что напомнил. Это мило. И немного… трогательно. Он стёр сообщение, не отвечая. Но его пальцы ещё несколько минут барабанили по столу в нервном ритме. Он думал не о своём брате. Он думал о той, что сейчас была наверху, в постели с Чаном. О том, как изменится баланс сил теперь, когда физическая граница пала. И о том, как один бледный, испуганный гений где-то далеко пытается вести свою собственную, тихую войну, даже не подозревая, что настоящая битва уже идёт здесь, в сердце империи, и что главный приз — душа «Лисы» — уже, возможно, проигран.