Прилив в моём сердце.

Ночь была разделена лязгом стали и прерывистым дыханием. Поле боя затихло, но не от мира, а от напряжения, настолько острого, что казалось, оно рассекало сам воздух. Хашира застыли на месте, опустив оружие, с широко раскрытыми от недоверия глазами. Даже младшие истребители — Танджиро, Незуко, Зеницу, Иносуке и Канао — сдержались, инстинкты подсказывали им двигаться, но сердце предупреждало не вмешиваться. Все они наблюдали, как Гию Томиока, Водяной Хашира, столкнулся с женщиной, которой не должно было существовать. Суки. Живой, и в то же время неживой. Её бледная кожа блестела в слабом серебристом свете луны, движения были медленными, размеренными, словно она наслаждалась каждой секундой этой встречи. Ее взгляд пронзал Гию, словно годы разлуки пролетели незаметно. —Почему ты им не сказал, Гию? — тихо спросила она, ее голос разносился по ошеломленной тишине. —Почему ты не сказал им, что когда-то любил меня? Её слова поразили сильнее любого лезвия. Остальные Хашира обменялись тревожными взглядами. Никто из них никогда не мог представить, что Томиока — человек из камня и молчания, тот, кто носил горе как доспехи, — когда-либо был способен на любовь. Глаза Мицури Канроджи наполнились слезами. Рука Обаная сжала меч. Санеми нахмурился, не от гнева, а от беспокойства, наблюдая за тем, как его товарищ теряет самообладание. Гию стоял как вкопанный в землю, тяжело держа меч в руке. Воспоминания уже были вырваны из могилы, выставлены перед ним напоказ, но услышать их вслух — услышать, как сама Суки выводит их на свет — лишило его дара речи. —Им не нужно это знать, — прохрипел он, хотя в его голосе уже не было привычной стальной воли. —Прошлое не имеет значения.. Суки наклонила голову, её тёмные волосы ниспадали, словно чернила, на плечи. —Разве нет? Тогда почему твоя рука дрожит, когда ты держишь меч? Почему ты избегаешь их взглядов, словно они увидят то, что ты скрыл? Ты молча нёс меня все эти годы, Гию. И теперь у тебя наконец-то есть шанс снова нести меня. Она шагнула вперёд, и убийцы напряглись. Но Гию не отступил. Он не мог. Все его инстинкты кричали ему, чтобы он убил её. Она больше не была той девушкой, которую он когда-то держал в объятиях. Теперь она была демоном, хищником, принявшим облик женщины, которая когда-то была его светом. Но его сердце — его предательское, израненное сердце — отказывалось подчиняться. Ее присутствие было ошеломляющим, силой, которой он не мог противостоять. И в тот момент его пронзила мысль: "Подобно тому, как луна управляет приливами и отливами в океане, лунная красота Суки управляет приливами и отливами в сердце Водяного Столпа." Это была правда, которую он всегда отказывался произносить вслух. Она была единственной силой в его жизни, которая влияла на него, тянула его, ломала его. —Пойдем со мной, — прошептала она. Ее голос не был молящим — он был властным, опьяняющим. —Оставь эту жизнь, полную боли. Оставь их битвы, их войны. Пойдем со мной, и мы сможем начать всё сначала. Мир украл наше будущее, но я могу вернуть его тебе. Мы сможем быть вместе, как когда-то мечтали. У него перехватило дыхание. Она протянула руку, бледную и совершенную, словно высеченную из самого лунного света. Ту самую руку, которая когда-то штопала его одежду, держала его лицо, когда он плакал, и прижимала его ладонь к небольшому животику, когда она вынашивала их ребенка. На мгновение поле битвы исчезло. Остались только они двое, стоящие под звёздным небом, вновь молодые, не сломленные, с широким и незапятнанным будущим. Но реальность, жестокая и неумолимая, вернулась. —Ты демон, — прошептал он дрожащим голосом. —Ты убивала. Ты разрушала жизни. — А что нам дали люди, Гию? — возразила она, голос стал резким, а в красоте сквозила ярость. — Они свели нас вместе ещё детьми, обращались с нами как с долгами, которые нужно списать. И все же мы нашли любовь посреди этой жестокости. Думаешь, эти люди тебя понимают? Думаешь, они любят тебя так, как любила я? Как люблю до сих пор? Правда её слов ранила его до глубины души. Потому что она была права. Хашира уважали его, но не знали его. Корпус следовал за ним, но не любил его. Он был одинок, даже в окружении товарищей, с того самого дня, как она умерла. Только Суки видела мальчика под лезвием. Только она любила того мужчину, которым он стал. И вот она здесь, предлагая ему всё, что он потерял. —Я всё ещё люблю тебя, Гию, — прошептала она. —Пойдем со мной. Оставь их. Мы снова сможем обрести счастье. Только ты и я. Он хотел сказать «да». Его губы дрожали от напряжения. На мгновение он представил себе это — как они вдвоем исчезают в ночи, покидают Корпус, живут тихо, в укрытии, вместе. Никаких сражений, никакой крови. Только мир. Но затем его взгляд слегка переместился, и он увидел их. Танджиро смотрит на него широко раскрытыми, умоляющими глазами. Незуко вцепилась в рукав брата. Зеницу дрожит, но словно прикован к земле. Иноске смотрит в замешании. Канао молчит, её голос нечитаем. А позади них – Хашира, каждый израненный, но непоколебимый в войне, требовавшей жертв. Если бы он ушел, если бы он выбрал Суки вместо них, что бы случилось? Сколько бы погибло? Сколько бы детей оплакивали братьев и сестер, которые так и не вернулись домой? Сколько семей было бы разрушено, как это случилось с его семьей? Его рука дрожала на рукояти меча. Его тело склонялось к ней, сердце — к ним. Его разрывало на части. —Я тоже тебя люблю, — наконец произнес он, голос его дрожал. —Я всегда буду любить тебя. Но если бы ты действительно любила меня… ты бы оставила их в покое. Оставила бы моих друзей. Оставила бы этот мир им. Улыбка Суки померкла. В её глазах мелькнула темная, опасная тень. — Ты выберешь их, а не меня? — прошептала она. У него перехватило дыхание. —Я выбираю то, что от меня осталось. Человек, которого ты любила, умер вместе с тобой. То, что осталось, принадлежит им. Ее лицо исказилось, ярость и горе смешались воедино. Она бросилась вперед, их мечи снова столкнулись, искры разлетелись по полю боя. Но их битва была уже не просто битвой стали против стали. Это была битва признаний против признаний, битва разбитых сердец. Каждый удар нёс в себе тяжесть невысказанных слов, ночей, проведённых в одиночестве, обещаний, нарушенных судьбой. С каждым столкновением Гию чувствовал, как он разваливается на части, его самообладание рушится, пока не остается ничего, кроме мальчика, который когда-то держал её в своих объятиях. И всё же, даже когда они сражались насмерть, он хотел прижать её к себе. Обнять её в последний раз. Умереть вместе с ней, если это был единственный способ быть вместе. Остальные не двигались. Они не могли. На этот раз даже война между истребителями и демонами затихла, утонув в виде Водяного Столпа и его давно умершей возлюбленной, запертых в битве, которая была более интимной, чем любые объятия. И в тот момент каждый присутствующий понял: это была не просто драка. Это был реквием.