Была ли это любовь?

Поле боя расплылось перед глазами. Голоса Хашира, Танджиро, всех остальных затихли, словно эхо, в длинном туннеле. Всё, что Гию видел, — это её лицо. Бледное, безупречное, неизменное. То самое лицо, которое он видел во снах и кошмарах более десяти лет. Суки. Её имя ощущалось на языке как соль и пепел, словно вновь открывшаяся рана. И с этим именем пришли воспоминания. Ему было всего шестнадцать лет, когда это случилось. Старейшины деревни вызвали его, их взгляды были острыми и жестокими, а голоса — авторитетом одновременно коллекторов и палачей. Его родителей не было уже много лет; бремя выживания легло на него и его сестру Цутако. Но после её смерти в ночь перед свадьбой старейшины заявили, что он им должен деньги — долги, которых никогда не существовало, пока они их не придумали. —Ты женишься на ней, — говорили они, словно это был приказ, а не пожизненное заключение. — На дочери семьи Секи. Она сорвет все твои долги. Считай себя счастливчиком. Он не чувствовал себя счастливчиком. Он чувствовал себя в ловушке. Суки было четырнадцать лет. Она была незнакомкой. Девушкой, которая при первой встрече посмотрела на него широко раскрытыми, испуганными глазами. Она тоже этого не хотела. Они были пешками в жестокой сделке, заключённой взрослыми, обладавшими всей властью. Свадьба прошла тихо и безрадостно. Никакого торжества. Просто подписанные документы, связанные руки и горькое осознание того, что их будущее было украдено. Поначалу они почти не разговаривали. Он держался на расстоянии, стыдясь того, что им пришлось пережить. Она плакала по ночам, думая, что он спит. Днём он тренировался до изнеможения, изливая свою ярость в меч, словно желая высекнуть свободу в своей жизни. Но постепенно ситуация начала меняться. Однажды вечером он нашёл её в небольшом саду за их домом. Она стояла на коленях в грязи, руки её были грязные, кимоно испачкано, по лицу текли слёзы. Посаженные ею саженцы засохли, высохли от засухи. —Я даже не могу их спасти», — прошептала она. —Какой от меня толк? В этот момент что-то в нём сломалось. Недолго думая, он опустился на колени рядом с ней. Его руки, мозолистые и неуклюжие, накрыли её руки. —Мы попробуем ещё раз. Вместе. Впервые она посмотрела на него не со страхом, а с благодарностью. С тех пор расстояние между ними сократилось. Он научил её набирать воду из ручья, правильно расставлять вёдра, чтобы они не разливались. Она научила его снова смеяться, даже когда он пытался сдержаться. По вечерам они делились историями из своего детства. Он рассказывал ей о Цутако, о сестре, которая пожертвовала ради него всем. Она рассказывала ему о своих мечтах, о живописи, музыке и жизни за пределами узких стен их деревни. И когда мир затих, когда они остались одни под звёздами, они обнаружили нечто неожиданное. Нечто нежное. Любовь. Когда она впервые сказала ему, что носит его ребёнка, он подумал, что рухнет от тяжести этих слов. Ужас, радость, неверие — все это обрушилось на него. Она прижала его руку к своему животу, её улыбка дрожала от страха и надежды. —Мы будем семьёй, — прошептала она. — Что бы ни говорил мир. Впервые за много лет он поверил в завтрашний день. Но завтра так и не наступило. Это была обычная ночь. Сверчки пели, ручей тихо журчал, а Суки сидела за их маленьким столиком, напевая себе под нос и штопая одну из его одежд. Он вышел на улицу за водой, когда услышал крики. К тому времени, как он вернулся, мир уже был залит кровью. Демон. Его тело было искорёжено, глаза горели голодом. Оно пронеслось сквозь их дом, разбивая дерево и камень, словно бумагу. И Суки — его Суки — была в его хватке, её кимоно было пропитано багровым цветом. —Беги! — закричала она, голос её дрожал. —Гию, беги! Он не убежал. Он бросился в атаку, с мечом в руке, сердце бешено колотилось, но тогда он ещё не был Хаширой. Он был всего лишь мальчиком. Мальчиком, слишком медлительным, слишком слабым, слишком опоздавшим. Он вспомнил, как чувствовал её кровь на своих руках, когда пытался её удержать. Как потускнели её глаза, даже когда она улыбалась ему. —Живи, — прошептала она дрожащим голосом. —Ради меня. Ради нас. А потом она исчезла. И она сама. И ребенок, которого она носила. Вскоре после этого, вступив в Корпус, он глубоко запрятал это воспоминание. Запрятал его так глубоко, что даже другие Хашира никогда его не замечали. Стоическая маска, которую он носил, была не просто привычкой — это было стремлением к выживанию. Если бы он позволил себе что-то почувствовать, он бы сломался. Он молча нес её с собой. Её смех преследовал его в шуме рек. Её прикосновение жило в холодной стали его клинка. Каждый раз, закрывая глаза, он видел её улыбку, её кровь, её последнюю мольбу. Он никому ничего не рассказывал. Ни Сабито. Ни Урокодаки. Ни единой душе. До настоящего времени. Настоящее обрушилось на него, поле боя закружилось. Перед ним стояла Суки, её тело было безупречным, лицо не тронутым временем, а глаза сияли чем-то совершенно нечеловеческим. Она была жива. Нет. Не жива. Изменилась. Искалечена. Проклята. И всё же его сердце всё ещё болело по ней. Хашира ждали, когда он заговорит, их глаза горели вопросами. Но единственные слова, которые он смог произнести, были сдавленными, прерывистыми, почти неслышными. —Я тебя похоронил. Губы Суки изогнулись в хрупкой улыбке, в которой читалась скорбь. —И все же, — прошептала она, подходя ближе, — вот я здесь.