Мысли о нём

Я стою у станка, впиваясь пальцами в полированное дерево до побеления суставов, и пытаюсь заставить мышцы слушаться. Но они — предатели. Они помнят не выверенные до миллиметра позиции, а тяжесть его взгляда, лежащего на мне в полумраке. Они помнят тепло, исходившее от его тела на расстоянии вытянутой руки, когда мы молча лежали на разложенном диване, боясь пошевелиться. — Грейнджер, да что с тобой? Соберись, чёрт тебя дери! У нас выступление на носу. Ты прима! — Слова Максимилиана падают на меня, как удары хлыста по обнаженной коже. Собраться? Если бы это было так просто. Собрать в кулак рассыпавшиеся осколки внимания, склеить их ледяным профессионализмом. Но клей не схватывается. Потому что в голове, поверх навязчивого ритма Чайковского, звучит другой звук — тихий, сбивчивый, человеческий вдох и выдох. И перед глазами, вместо зеркальной стены репетиционного зала, встает картина, написанная на внутренней стороне век стыдливыми, жаркими красками. Не тени, не смутный сон. А кристально четкие, навязчивые кадры. Его профиль, очерченный синеватым светом за окном. Не деревянный, а живой — с матовой бледностью кожи, по которой, кажется, можно читать, как по пергаменту, историю его падения. Длинные ресницы, отбрасывающие тени на щеки. И его взгляд. Не спящий. Пристальный, изучающий, полный немого вопроса и чего-то еще… чего-то такого, от чего по моей спине, здесь, в душной студии, снова бежит холодок. Мы не говорим почти. Лежим на диване, разделенные пропастью неловкости и невероятности происходящего, укрытые одним пледом. Я смотрю в потолок, чувствуя жар его тела в сантиметре от своего. Дышу одним воздухом. Слышу, как он сглатывает. Как его пальцы теребят край одеяла. — Ты не спишь, — его шёпот в темноту. — Ты тоже, — отвечаю я хриплым голосом. Молчание. Затем тихий, сдавленный звук, похожий на горький смешок. — Боюсь заснуть. Вдруг… проснусь опять там. В пыли. За стеклом. И в этом страхе, таком простом и человеческом остается лишь голая уязвимость. Я медленно поворачиваю голову и встречаюсь с его взглядом. В полумраке его глаза как два озера, затянутых зимним туманом, но в самой глубине теплится крошечный, испуганный огонек. И этот огонек обращен ко мне. И сейчас я вижу не себя в зеркале, а его глаза в полутьме. Не стеклянные, а живые, наполненные ночным блеском и немым вопросом. Чувствую не боль в мышцах, а призрачное тепло его тела рядом на узком диване, ту неловкую, случайную близость, которая к утру превратилась в спутанный клубок конечностей, в тихое дыхание у меня в волосах. Я проснулась от этого раньше, чем от будильника. От ощущения, что я не одна. От тяжести его руки, небрежно переброшенной через мою талию, от того, как его нога переплетена с моей под одеялом. Я лежу, не смея пошевелиться, захлёбываясь странной смесью паники, стыда и… какого-то невыносимого, запретного умиротворения. Его дыхание ровное, глубокое, и в нём ни капли деревянной неподвижности. Оно человеческое. Слишком человеческое. И он выглядел моложе, беззащитнее. И таким красивым, что сердце просто перестало биться на несколько долгих, вечных секунд. Я просто смотрю. Смотрю, как дрожат ресницы на его щеках, как губы чуть приоткрыты. И чувствую, как все мое существо, всё мое строго выстроенное «я», тает и течет куда-то теплой, сладкой и страшной рекой. — Ногу! Куда ты её ставишь, Грейнджер? Ты что, вчера на дежурство в цирк устроилась? Клоунаду разучиваешь? «Соберись, черт тебя дери», — мысленно выдыхаю я, копируя слова и интонацию Максимилиана. И ловлю себя на мысли, что не хочу «собираться». Я хочу понять. Хочу вернуться в свою квартиру, где сейчас бродит красивый призрак из моего детства, и задать ему миллион вопросов. Но вместо этого я должна заставить свои ноги летать, а улыбку — сиять. Должна быть примой. В то время как всё мое существо — это одна большая, треснувшая нота, ждущая, когда же на нее, наконец, упадет взгляд дирижера и наступит тишина. — Грейнджер! Куда ты смотришь? В зеркало смотри! Видишь это? Это тень от твоей же неуверенности! — крик Максима пробивает меня, как пуля стекло. Я вздрагиваю и ловлю свое отражение в огромном зеркале во всю стену. Изможденное лицо, темные круги под глазами, взгляд, полный не меня, а его. Волосы, выбившиеся из тугого пучка, липкие от пота на висках. Я пытаюсь повторить комбинацию — па-де-ша, пируэт — но тело не слушается. Нога встает не на пуант, а на подушку, я заваливаюсь, и только резкий хватательный рефлекс у станка спасает от падения. В ушах звенит тишина, а потом — ледяной, разочарованный голос балетмейстера: — Всё. Стоп. Музыка обрывается. Все останавливаются. Десятки глаз — коллег, кордебалета — прилипают ко мне. В них нет сочувствия. Есть усталость, раздражение и молчаливый укор: ты всех подводишь. Максимилиан подходит ко мне так близко, что я чувствую запах кофе и дорогого лосьона после бритья. — Что с тобой, девочка? — его голос теперь тихий, шипящий, от этого еще страшнее. — Где твой полет? Где твой огонь? Ты сегодня не балерина. Ты — тень. А тень на моей сцене не нужна! Он не кричит. Он констатирует. И это в тысячу раз больнее. Горький и колючий комок подкатывает к горлу. Я отвожу взгляд, чтобы не расплакаться здесь, при всех. И в отражении в зеркале, за своей спиной, мне на миг мерещится не студия, а полумрак моей гостиной. И в нем — силуэт на диване. Сидящий, уперевшись локтями в колени, и смотрящий в темноту окна. Я делаю глубокий, дрожащий вдох и выпрямляю спину. Смотрю в свое отражение — усталое, испуганное, но свое. — Давайте снова, — говорю я, и голос твёрдым голосом. — С начала. Максим смотрит на меня оценивающе, кивает разок и отходит. Музыка начинается снова. Я поднимаю руку. Делаю шаг. Это не полет. Это еще не красота. Это просто — усилие. Шаг за шагом. Движение за движением. Пока я танцую, я могу не думать. Я могу просто быть телом. Механизмом. Но в паузах, в микромоментах перед прыжком, в долю секунды перед тем, как улыбнуться в зеркало, — он возвращается. Его взгляд. Его вопрос. И я понимаю, что скорое выступление — это не просто спектакль. Это моя крепость. Последний оплот привычной жизни. И я должна удержать его любой ценой. Чтобы потом… Потом разобраться с тем, что ждет меня дома. С той немыслимой, хрупкой, пугающей реальностью, что зовется Драко. *** Резкий, холодный воздух бьёт в лицо, но он неспособен погасить тот жар, что разлился под кожей, будто я проглотила уголёк. Я почти бегу по тротуару, слегка морозный снег скрипит под подошвами, и сумка с балетками безжалостно бьёт по бедру. Город шумит вокруг — гул машин, обрывки чужих разговоров, рождественские гимны из динамиков, — но они для меня будто выключены, заглушёны громким стуком собственного сердца. Мне нужно к нему. Это не вопрос, а инстинкт, тянущий за солнечное сплетение. Но каждый шаг к дому отдаётся в висках тревожным эхом. Мне страшно. Страшно, что я открою дверь и увижу пустоту. Что это был мираж, психоз от переутомления, и на диване лежит лишь безмолвная деревянная фигурка. Но ещё страшнее — что он будет там. Настоящий. Со всей своей неловкой, болезненной, не вписывающейся в мой отлаженный мир реальностью. И стыд. Он огромный, горячий, приливает волнами к щекам. Стыд от того, что он видел меня такой — растерянной, испуганной, почти обнажённой. От того, что я, кажется, засыпала, слушая биение его сердца. От этого нелепого, юношеского трепета, который сейчас скручивает желудок. Я не ходила на свидания. Мои романы — это мимолётные увлечения с коллегами, быстро сгоравшие в пламени общих репетиций и разъездов. Это чувство… оно другое. Острое, как боль в вывихнутой лодыжке, и сладкое, как что-то запретное. Я чувствую себя не примой-балериной, не Гермионой Грейнджер, умеющей держать удар, а шестнадцатилетней девочкой, которая украдкой смотрит на красивого мальчика через весь школьный коридор. Я влюблена? Это абсурд. Это невозможно. Это бред сумасшедшей, перегруженной работой балерины. Но тогда почему мои ладони потеют в варежках? Почему я повторяю про себя его имя, такое странное, вычурное, как будто сошедшее со страниц старого романа — Драко — и каждый раз внутри что-то ёкает, сладко и больно? Я влетаю в подъезд, и лифт, медлительный, как сонная улитка, везёт меня наверх. Я ловлю своё отражение в потёртых дверцах — растрёпанные волосы, выбившиеся из пучка, широкие глаза, разгорячённое лицо. Я пытаюсь взять себя в руки, сделать вдох, как перед выходом на сцену: глубокий, из диафрагмы. Но диафрагма предательски дрожит. Я у двери. Ключ также дрожит в моих пальцах, не попадая в замочную скважину. Я закрываю глаза, делая глубокий, трясущийся вдох. — Ты идешь не на свидание, — сурово говорю я себе. — Ты идешь выяснять, что за мистификацию ты принесла в свой дом. Ты идешь спасать свою репутацию, свой покой и свой разум. Но когда ключ наконец поворачивается со щелчком, который кажется оглушительным в тишине, и я вхожу в прихожую, все мои суровые установки рассыпаются в прах. Я замираю на пороге, впуская в квартиру не пустоту — а напряжённую, густую тишину ожидания. Теперь здесь пахнет не только мной — моим чаем, моим кремом для разогрева. Есть и другой запах. Чужой. Чистый, почти ментоловый, с холодными нотами. — Драко? — мой голос звучит неуверенно, слишком громко в этом молчании. И тогда он появляется в дверном проёме, ведущем из гостиной. Он стоит, опершись о косяк, одетый в те простые вещи Гарри, широкие серые спортивки и футболку, которые я вручила ему сегодня утром со смущённым «На, надень что-нибудь человеческое». На нём они сидят иначе. Небрежно, но с какой-то врождённой грацией. Его волосы всё ещё слегка влажные от душа — видимо нашёл, где взять полотенце. Он смотрит на меня, и в его серо-голубых глазах нет вчерашней паники. Есть усталая настороженность, глубокая укоренённая гордость и что-то ещё… Что-то похожее на то же смятение, что терзает меня. Мы молчим. Секунды растягиваются, наполняясь тысячью невысказанных вопросов, тысячью стыдливых воспоминаний о близости, которая случилась помимо нашей воли. Я сбрасываю угги, вешаю куртку, делаю вид, что занята бытом, лишь бы не встретиться с его взглядом. Но вся моя кожа, каждый нерв чувствует его присутствие в пяти шагах и покрывается мурашками. Он — живой магнит, а я — кусок железа, теряющий свою волю. — Как… репетиция? — слышу я его голос. Он звучит тихо, немного хрипло, как будто он и правда долго не пользовался им. Слово «ужасно» горит на языке, готовое вырваться с целым потоком жалоб на балетмейстера, на собственную скованность, на эту невозможную ситуацию. Но я запираю его где-то глубоко внутри. Я не могу открыть ему эту дверь. Еще нет. — Нормально, — выдыхаю я, отводя взгляд, пытаясь за что-то зацепиться. В квартире стоит тишина, но она иная. Она наполнена его присутствием, тихим гулом его существования. Он не заполняет пространство — он его меняет, делает его более плотным, более значимым. Я прохожу на кухню, к раковине, будто ищу точку опоры в привычном ритуале. — Ты голоден? Хочешь, я что-нибудь приготовлю? — спрашиваю я, и мой собственный голос звучит странно — деловито, почти по-домашнему, будто спрашиваю Гарри. Но это не Гарри. Я оборачиваюсь, наконец поднимаю на него глаза. И всё внутри замирает. Дневной свет, падающий из окна, лежит на его лице, и я вижу не сказочного принца, а человека. Очень красивого, да. Но также потерянного, с тенью боли в уголках губ, с синяками под глазами от бессонницы, которые он тщетно пытается скрыть. Я вижу, как на его лице появляется улыбка. Мягкая. Почти беззащитная. Она слегка касается уголков его губ и совсем чуть-чуть — глаз. И он кивает. Просто кивает. И, Боже, мы будто обычная семья. Мы — абсурд, замешанный на рождественском тесте и одиночестве. Всё происходит так будто ничего не произошло? Нет. Будто произошло нечто настолько огромное, что теперь нам придется выстраивать новый мир с нуля. И первый его кирпичик — это омлет на уставшей сковороде и два притихших человека на маленькой кухне, которые еще не знают, как говорить друг с другом, но уже учатся молчать — вместе. *** Мы сидим друг напротив друга за крохотным столом. Я впиваюсь взглядом в свой омлет, видя не завтрак, а хаотичную абстракцию из страха и любопытства. Кусок не лезет в горло, застревая где-то в районе солнечного сплетения, сжатого в тугой, болезненный узел. Я почти давлюсь, но ем — потому что надо делать что-то нормальное. Потому что нельзя просто сидеть и смотреть на него. Но я смотрю. Украдкой. Краем зрения. Я ловлю, как свет из окна ложится на изгиб его скулы, как тень от длинных ресниц падает на щеку. Вижу, как его рука — живая, теплая, с отчетливыми сухожилиями на тыльной стороне — двигает вилку с непринужденной, врожденной грацией, которой не научишься. Аристократизм, прошитый на клеточном уровне. И вот его челка падает на лоб, когда он слегка наклоняется. А потом… потом он поднимает глаза. И ловит меня. С поличным. Сердце совершает в груди немыслимый переворот. «Черт,» — шепчет мой внутренний голос, когда я резко поднимаюсь со стула, едва не опрокинув его. Звук ножек, скребущих по полу, подобен воплю. Я отворачиваюсь к раковине, к чайнику, к чему угодно, лишь бы скрыть пылающее лицо. — Будешь чай? — мой голос звучит неестественно высоко, сдавленно. Я знаю, не видя, что происходит за моей спиной. Чувствую, как его движения щекочет кожу между лопаток. Я слышу, как он мягко кладет вилку. Как раздается тихий скрежет, когда он отодвигает тарелку. И затем — едва уловимый звук ткани о дерево, когда он, наверное, облокачивается о стол. Я представляю его позу: пальцы, сплетенные перед собой, прямой, все еще чуть деревянный стан, взгляд, прикованный к моей спине, изучающий каждое движение напряженных плеч, тремор в моих пальцах, когда я хватаюсь за чайник. Тишина растягивается, как жевательная резинка. И тогда он произнес это. Тихим, ровным голосом, в котором нет ничего, кроме чистого, невинного (о, Боже, вряд ли невинного) любопытства. — Ты стесняешься меня? Что??? Словно ушат ледяной воды вылили мне на макушку, а следом — расплавленного свинца в жилы. Я застываю. Всё во мне сжимается, а потом врывается тихим, внутренним пожаром. Стыд, гнев, растерянность, невероятная, дурацкая нежность — всё перемешивается в коктейль, от которого перехватывает дыхание. Медленно, преодолевая сопротивление каждого мускула, будто против мощного течения, я поворачиваюсь. Облокачиваюсь ягодицами о холодную столешницу, вцепившись в нее пальцами, чтобы не дать коленям подкоситься. И поднимаю на него взгляд. Прямой. Вызов. Он сидит, как я и представляла. Руки сплетены, локти на столе. И этот вопрос, этот простой, дурацкий вопрос, разбил последнюю хрупкую стену моей собранности. Я не знаю, что ответить. Потому что ответ одновременно и «да», и «нет», и «я вообще ничего не понимаю». — Что? — мое эхо звучит глупо, защитно, и я сама ненавижу этот визгливый оттенок в голосе. Он не отводит глаз. Держит меня на прицеле, не давая отвести взгляд. — Ты стесняешься, — повторяет он, и это уже не вопрос, а констатация, произнесенная с тихим, едва уловимым оттенком... чего? Неуверенности? Или, наоборот, странной, затаенной уверенности в своей правоте? Его губы слегка приподнимаются в одном уголке, но это не улыбка. Это что-то другое. Вызов, смешанный с любопытством. Мое сердце колотится где-то в районе горла, горячая волна стыда и гнева накрывает с головой. Он видит меня насквозь. Пробивает мою жалкую, суетливую защиту одним спокойным, тихим взглядом. — Я не знаю, как тут... себя вести, — срывается с моих губ тихое и раздраженное признание. — Ты — сказка, свалившаяся на голову. Сломанная сказка. И мне не по себе не от тебя, а от... от всей этой нелепости. Чайник позади меня закипает, переходя на оглушительный, пронзительный свист. Я резко оборачиваюсь, выдергиваю вилку из розетки, и в наступившей внезапной тишине мое дыхание кажется непозволительно громким. — А ты знаешь… — слышу я его голос, все так же тихий, но теперь в нем звучит какая-то новая, хрупкая нота. — …как себя вести, когда ты в одно мгновение перестаешь быть вещью... и снова становишься человеком? Причем в чужом доме. В доме девушки, которая... — он снова запинается, и я чувствую, как его взгляд снова на мне, на моей спине, на моих руках, сжимающих край раковины, — которая смотрела на тебя все эти годы из-за стекла с таким выражением, будто видела не игрушку, а... ну, я не знаю. Свою любовь? Он говорит это, и мир вокруг снова сжимается до размеров его взгляда, до биения моего сердца, до мурашек, бегущих по рукам. Я не могу ответить. Я просто стою, прижавшись к раковине, и понимаю, что он прав. Я стесняюсь. Не его. А той странной, необъяснимой связи, которая, кажется, протянулась между нами еще тогда, когда он был просто деревяшкой за стеклом. И теперь эта связь стала живой, дышащей, и она пугает меня до дрожи. Я медленно поворачиваюсь к нему. Вода в чайнике поет последние тихие ноты, остывая. Мы смотрим друг на друга через крохотное пространство кухни, заваленное обыденными вещами — кружками, фруктами в вазочке, упаковкой чая. И между нами висит эта невероятная, невысказанная правда. — Про… Прости меня… — говорит он снова, передавая голосом усталое понимание. А после опускает лоб на ладони, тяжело выдыхая и я замечаю, как его руки слегка дрожат. Он тоже не спокоен. И эта мысль почему-то не успокаивает, а заставляет что-то ёкнуть внутри. — Я не планировал становиться… твоим… рождественским подарком с секретом. Мои щеки пылают. «Твоим». Это слово висит в воздухе, густым и душным паром от кипятка. Я отвожу взгляд, но уже поздно — он поднял голову и запечатлелся на мне: его лицо, озаренное слабым зимним светом из окна, с этой странной смесью стыда и откровенности. «Твоим». Эхо звенит в тишине. Он сказал его без пафоса, как так и надо, и от этого оно кажется ещё более оглушительным. Он мой. Как та игрушка. Но игрушку можно поставить на полку. А что делать с живым, дышащим человеком, который смотрит на тебя глазами, полными немого вопроса? Я отворачиваюсь, наливаю кипяток в две кружки, и пар обжигает мне лицо, скрывая, возможно, дрожь губ. — Ты не обязан… — начинаю я, глядя на темнеющие чаинки, — …объясняться. Или извиняться. Я… я даже не знаю, что думать и что делать. — Думай, что я — неудобство, — говорит он за моей спиной. Его голос ближе. Он встал. Я чувствую его присутствие, теплое и тревожное, в паре шагов от меня. — Проблема. Абсурдная ситуация, которую нужно как-то решить. Именно так на твоём месте поступила бы любой. В его тоне нет яда. Есть… понимание. И от этого мне становится вдвойне больно. Потому что он прав. Часть меня уже лихорадочно перебирает варианты: куда его деть? что сказать Гарри? Как жить дальше? Но есть другая часть. Та, что помнит его одинокий взгляд из витрины. Та, что почувствовала эту странную, тихую связь еще до того, как он ожил. Та, что провела почти бессонную ночь, слушая его ровное дыхание рядом, и не чувствовала страха. Только ошеломленное потрясение. Я снова медленно разворачиваюсь. Он стоит прямо передо мной. Близко. Слишком близко. Я вижу мельчайшие детали: легкую тень от ресниц на его щеках, едва заметную шероховатость кожи у виска, тонкие губы, сжатые в напряженную нить. Он смотрит прямо мне в глаза. — Я… не думаю, что ты неудобство, — вырывается у меня прежде, чем я успеваю обдумать слова. И, произнеся это, чувствую, как какая-то внутренняя стена рушится, осыпается, оставляя лишь голую, уязвимую правду. — Я думаю, что я… напугана. И сбита с толку. И я не знаю, что делать. Но… — я делаю глубокий вдох, запах чая и его близости смешивается в голове. — Но я не хочу, чтобы ты исчез. Снова стал… деревяшкой. Или просто ушел. Он замирает. В его глазах взрывается вспышка чего-то невероятного — шока, надежды, растерянности. Он молчит так долго, что я начинаю бояться, что сказала что-то непоправимо глупое. — Я тоже не хочу исчезать, — наконец говорит он, и его голос звучит тихо, приглушенно, будто он признается в чем-то постыдном. И тогда, медленно, осторожно, будто боясь спугнуть хрупкое равновесие между безумием и чудом, он протягивает руку. Его пальцы касаются моего запястья — легкое, едва ощутимое прикосновение. По моей спине пробегает разряд. Не страха. А чего-то иного. Острого, щемящего, нового. И в этот момент, под вой зимнего ветра за окном и дрожь моих рук, я понимаю: моя прежняя, унылая и предсказуемая жизнь закончилась. А новая — только началась. И она пахнет чаем, старым деревом и немыслимой, рождественской тайной, у которой теперь есть имя. Драко.