Не одиноки

Дни сплетаются в гирлянду из одинаковых, драгоценных бусин. Каждая — отполирована до блеска нашим странным, тихим ритмом. Это уже не рутина. Это ритуал. Просыпаемся вместе. Я просыпаюсь от тепла, что исходит не от одеяла, а от него. Его груди, прижатой к моей груди, и его руки, тяжело лежащей на моем талии. Мы просыпаемся вместе на одном диване, ставшем нашим невольным ложем, и еще несколько минут лежим, не шевелясь, лишь веки приподнимаются, и взгляды встречаются в полумраке предрассветной комнаты. В его глазах — не сонная муть, а та же ясная, настороженная внимательность, что и в моих. Мы молчим. В этом молчании — целый диалог из вчерашних улыбок, случайных прикосновений к руке за чашкой чая, недоговоренных фраз, повисших в воздухе. Или его силуэт в дверном проёме, нерешительный, с чашкой кофе в руке, который он научился варить на моей жужжащей машинке слишком крепким, почти горьким. «Доброе утро», — говорит он, и эти два слова звучат как пароль, отпирающий новый день нашего общего заточения-убежища. Я ухожу на тренировку. Но теперь это не бегство. Это пауза. Время, когда тело работает на автомате, а ум целиком там, с ним. Плие, релеве — и я ловлю себя на мысли, какими длинными были его пальцы, когда он вчера перелистывал страницы. Арабеск — и вспоминаю линию его плеча, очерченную тонкой тканью его единственной, старой футболки. Максимилиан кричит что-то о энергии, и он прав: во мне её стало больше, она бьёт изнутри ключом, но направлена не вовне, не на зал, а внутрь, на сбережение каждого мгновения, чтобы унести ему. Возвращаюсь. И это уже не просто конец рабочего дня. Это — финальное, стремительное па-де-ша к цели. Лестница, ключ, щелчок. И он там. Всегда там. Иногда за книгой. Иногда у окна, смотрящий на падающий снег с таким видом, будто видит в нём падающие звёзды или пепел сгоревшего мира. «Как репетиция?» — неизменный вопрос. И я уже не говорю «нормально». Я начинаю рассказывать. О злом балетмейстере, о смешной ошибке другой балерины, о том, как болят мышцы после вчерашней поддержки. Он слушает. По-настоящему. Подпирая голову рукой, не сводя глаз, и в его взгляде нет вежливого терпения — есть интерес. Ко мне. К моей жизни, которая ему, волшебному аристократу, должна казаться до жути приземлённой. Мы обедаем. Готовим вместе. Наша кухня стала лабораторией по смешению миров: его попытки вспомнить рецепт какого-нибудь «наркотически сладкого пудинга эльфов» и мои простые пасты. Наши пальцы встречаются над доской для овощей, передавая нож. Мимолётно. Каждый раз — крошечный электрический разряд. Мы о чём-нибудь болтаем. Или молчим. Молчание теперь — не пустота, а насыщенное, тягучее вещество, в котором плавают наши мысли, почти что касаясь друг друга. Я узнаю о нём многое. Не только о магии. О том, что он ненавидит слизней (магических и обычных), что может цитировать на память целые страницы из «Теории магического права», что смеётся тихо, одним выдохом, когда шутка действительно смешная, и что его взгляд темнеет, становится цвета грозового неба, когда он вспоминает отца. Узнаю о его страхе темноты (оказывается, в замке Малфоев слишком длинные и тёмные коридоры). И о его обожании кислых яблок. Я не могу отвести от него взгляд. Заметила. Поймала себя на этом десятки раз. За обедом, когда он объясняет свойства мандрагоры, водя пальцем по столу, и я слежу не за воображаемым рисунком, а за изгибом его суставов. Вечером, когда он дремлет в кресле, и я считаю его ресницы в свете настольной лампы. И он — тоже. Чувствую его взгляд на себе, когда я тянусь к верхней полке за книгой. Когда после душа мои волосы распускаются по плечам влажным облаком. Это не назойливое разглядывание. Это… изучение. Как будто мы оба читаем самую увлекательную и опасную книгу в мире — друг друга. Между нами что-то происходит. Воздух в комнате сгущается, когда мы остаёмся одни после заката. Шутки становятся тише, взгляды — дольше. Случайные прикосновения (передать салфетку, поправить подушку за спиной) оставляют на коже долгое, жгучее эхо. Вчера, когда я смеялась над его историей о сбежавшем гиппогрифе, он протянул руку и смахнул с моей щеки непослушную прядь. Его пальцы лишь на миг коснулись кожи у виска. А у меня перехватило дыхание. До сих пор. И вот, в один из таких дней, я решилась на сюрприз. Сбежав с репетиции пораньше, я потратила почти все свои сбережения за последний месяц. Не на новое трико, не на пуанты, а на толстую, тёмно-серую куртку, на шапку такого же цвета, на шерстяной изумрудный шарф, на крепкие ботинки и на перчатки. Мне захотелось вытащить его из этих четырех стен. Захотелось, чтобы он увидел мой мир не из окна, а снаружи. Чтобы мы гуляли. И мы гуляли. Его реакция была… немой. Он просто смотрел на подарки, потом на меня, и в его глазах было столько всего — благодарность, растерянность, стыд, — что я поспешно пробормотала: «Надоело смотреть, как ты скучаешь у окна». Он кивнул, слишком серьёзно, и одел всё, аккуратно, как облачается в церемониальные доспехи. И мы вышли. В мир. В снег. В праздничный, шумный, чужой Лондон. Снег хрустел под нашими новыми ботинками, превращая Лондон в чёрно-белую гравюру. Он шёл рядом, сначала немного скованно, будто боялся раствориться в толпе, но потом его плечи расправились. И случилось чудо. Он… оттаял. В прямом и переносном смысле. С его губ слетела та вечная, напряжённая складка. Он лепил снеговика с сосредоточенностью полководца, планирующего битву, а потом, когда я прицепила снеговику нос-морковку, рассмеялся так, что у меня ёкнуло сердце. Мы делали ангелов на снегу — я, конечно, с грацией балерины, он — сначала неловко, а потом, распахнув руки, с закрытыми глазами, будто действительно парил. Бросали снежки. Он целился ужасно, но когда один из моих снарядов угодил ему прямо в висок, он издал нечто среднее между рычанием и хохотом и рванулся за мной. Я бежала, визжа, по колено в снегу, чувствуя, как ледяная крошка забивается в ботинки, а смех разрывает грудь. И он поймал меня. Сильными, уверенными руками обхватил за талию и, не останавливаясь, с разбегу рухнул со мной в глубокий, пушистый сугроб. И он хохотал, а громкий и свободный смех, звенел в морозном воздухе, заставляя прохожих оборачиваться и улыбаться. Я лежала на нём, вся в снежинках, мои руки уперлись в его грудь, а его — всё ещё держали меня за талию. Мы замерли. Тишина. Только наше прерывистое, парное дыхание, вырывающееся белыми клубами и сливающееся воедино. Я чувствовала каждую мышцу его тела подо мной, каждое биение его сердца, гулко отдававшееся в моей груди. Снег таял на моих ресницах, но я не могла моргнуть. Моё лицо было в дюйме от его. Я видела каждую снежинку, застрявшую в его ресницах, каждую пору на его холодно-розовой от мороза коже, бездонную глубину его расширенных зрачков. Его губы, чуть приоткрытые от дыхания, были так близко, что я ощущала на своих его тёплый выдох. Весь мир свелся к этой точке соприкосновения. К тяжести моего тела на нём. К дрожи, пробежавшей по его рукам на моей талии. Не от холода. Я знала, что не от него. — Драко… — выдыхаю я, и моё слово повисает в облачке пара между нашими ртами. — Да, — отвечает он хрипло, и его руки чуть сжимают меня сильнее. Взгляд не отрывается от моих губ. Разум лихорадочно пытается найти хоть какую-то спасительную банальность, чтобы разрядить это невыносимое, прекрасное напряжение. — Кажется… я тебя придавила, — шепчу я, и мои губы чуть дрожат, почти касаясь его. Но мы оба знали, что дело не в весе. Дело в этом электрическом поле, что сгустилось между нами, в этом невысказанном вопросе, который висел на кончиках наших почти соприкоснувшихся губ. Он не ответил сразу. Он просто смотрел. А потом уголок его рта дрогнул в едва уловимой, невероятно нежной улыбке. В его глазах не было ни страха, ни насмешки. Было только спокойное, всепоглощающее принятие. Принятие моего веса. Моего присутствия. Этого момента. — Но кажется, — его голос был тихим, как шелест снега, — я не против. Медленно, будто преодолевая невидимое сопротивление, он приподнял голову, сокращая и без того крошечное расстояние между нами. Я замерла, перестав дышать. Его дыхание стало моим. Он был так близко, что мир потерял чёткость, расплылся. Остался только он. Но поцелуй не случился. Вместо этого он просто прижался лбом к моему, закрыв глаза. Долгий, глубокий выдох, в котором смешались облегчение и мука, вырвался из его груди и окутал моё лицо теплом. — Гермиона, — прошептал он, и моё имя в его устах звучало как что-то тяжелое. Как умаление и предостережение одновременно. Мы лежали так ещё бесконечно долго, пока холод наконец не начал пробираться сквозь азарт и адреналин. Он помог мне подняться, и его руки не отпускали меня, пока я твёрдо не встала на ноги. И тогда, позже, когда мы отряхивались и шли домой, отогревая пальцы в одних на двоих перчатках, потому что мои промокли, он вдруг сказал, глядя куда-то в сторону на огни рекламы: — Ты промочила ноги, принцесса. Нужно быстрее попасть домой. Я остолбенела. Принцесса? С тех пор он стал называть меня так. Нежно, с лёгкой, едва уловимой усмешкой в уголке рта, которая не добиралась до глаз. «Принцесса, твой чай остывает». «Не задерживайся, принцесса». Это слово падало между нами, как ещё одна снежинка — красивая, холодная и тающая на самом деле. Что оно значило? Насмешку над его собственным потерянным статусом? Ласковый намёк на мою любовь к балету и сказкам? Или нечто большее? Я не знаю. И отказываюсь думать о контексте, о том, что если он — «почти что принц», то я его… НЕТ! Я не стану об этом думать. О том, что написано в его глазах каждый раз, когда он смотрит на меня слишком долго. О том, что любое наше «что-то» может быть для него смертным приговором. Я зажмурюсь, как в детстве, веря, что если не видишь чудовища, его нет. Я буду просто жить в этом странном, подаренном мне рождественском сне. Где есть утро с его дыханием, день с его взглядом, и вечер, когда слово «принцесса», произнесённое его низким голосом, заставляет меня забыть о том, что у каждой сказки, даже самой красивой, есть последняя страница. И я ещё не готова её прочесть. А однажды я вернулась домой и ахнула. Он украсил мою квартиру… бубликами. Не гирляндами, не мишурой. Над дверью, на торшере, на ручках шкафов висели настоящие, подвешенные на ниточках бублики, купленные, наверное, в ближайшей пекарне. Он стоял посреди комнаты, с видом смущённого и довольного одновременно волшебника, и спросил: — Нравится? Это… чтобы было уютнее. И голодно не было. Я рассмеялась. Смеялась до слёз, до боли в животе. Это было самое нелепое, самое безумное и самое прекрасное, что кто-либо для меня делал. И в этот момент, глядя на него, на его неуверенную улыбку и на эти дурацкие, чудесные бублики, свисающие с моей люстры, мне стало страшно. И безумно, ослепительно светло. Мы успели посмотреть с ним один фильм и мультфильм. «Один дома». Он хохотал так, как мне кажется он и сам от себя не слышал такого. Над глупостью грабителей, над изобретательностью мальчишки. Он смеялся до слёз, до истерики, и в конце концов, потеряв всякую осторожность, повалился ко мне на колени, уткнувшись лицом в мои бёдра, всё ещё вздрагивая от смеха. Он лежал так, обняв мои ноги, весь тяжёлый, расслабленный и беззащитный. А я не смогла удержаться и осторожно, будто боясь спугнуть дикую птицу, опустила пальцы в его волосы. Они были такими же мягкими, как я и представляла. Он замер на мгновение, потом слабо, почти незаметно прижался головой к моей ладони, будто кот. И так мы и просидели до конца фильма — он, доверчиво раскинувшись на мне, я, плетя невидимые узоры в его серебристых прядях. А второй: «Полярный экспресс». Моя маленькая, тайная рождественская традиция. Я смотрела, как всегда, заворожённо, ловя знакомые кадры, но краем сознания я чувствовала его взгляд. Он не смотрел на экран. Он смотрел на меня. На моё лицо, озарённое мерцанием телевизора, на мои губы, шепчущие знакомые реплики, на блеск в моих глазах. Он смотрел так, будто я и была тем самым чудом, ради которого стоит отправиться на край света. И в тот момент, когда герой фильма наконец услышал звон колокольчика, я почувствовала, как моё собственное сердце звенит — громко, тревожно и безудержно счастливо — где-то глубоко внутри, прямо под его пристальным, немым взглядом. И я… я просто перестаю дышать. Часто. В этих маленьких, острых моментах. Будто дыхание помешало бы мне услышать тихий ход его мыслей. Будто оно развеяло бы тот невидимый шёлк, что плетётся между нами с каждым днём всё плотнее. Я живу в состоянии лёгкого, сладкого удушья. Страшно. Потому что знаю о проклятии. Знаю, что эта растущая, невысказанная, невероятная привязанность может быть для него смертельной. Любовь как приговор. И потому каждый мой вздох в его присутствии, каждый смех, каждый смягчённый взгляд — это игра с огнём. Я танцую на краю пропасти, где дно — либо потеря его навсегда, либо… либо что-то, чего я даже представить не смею. И в этом головокружении, в этом сладком, страшном падении есть только одна точка опоры — его глаза, которые смотрят на меня. Уже не как на спасительницу или тюремщицу. А просто как на Гермиону. Которая перестала дышать. И, кажется, он тоже.