Больше не можем…

Дверь в квартиру захлопывается за нами с тем глухим, окончательным звуком, который отсекает не просто улицу и подъезд, а целый мир. Мир софитов, музыки, пристальных взглядов труппы и того давящего величия сцены. Здесь, в прихожей, пахнет тишиной, моим шампунем, и — всё сильнее — им. Его морозным дыханием, впитавшимся в шарф, и тем тёплым, древесным оттенком кожи, который стал для меня запахом дома. Я действую на автомате, будто отматывая знакомый, спасительный ритуал. Скидываю угги — они падают на пол с мягким шлепком. Освобождаюсь от куртки, тяжёлой от снежной влаги, и почти не глядя кидаю её на крючок. Холодные пальцы сами находят узлы в моей балетной гульке на затылке. Я распутываю её, и тяжелые, влажные от пота волосы падают на плечи, рассыпаясь по спине прохладным, отяжелевшим покрывалом. Это движение — граница. Между балериной и просто девушкой. Между сценой и правдой. — Я пока приму душ, — говорю я, не оборачиваясь. Голос звучит глухо, слишком обыденно для того вихря, что бушует у меня внутри. — Поставь, пожалуйста, чайник. На спине чувствую его взгляд. Тяжёлый, задумчивый. Потом — едва уловимый кивок, который я скорее угадываю, чем вижу. Звук его движений — шорох ткани, лёгкий стук обуви о паркет — сопровождает меня, пока я иду в ванную. Я оставляю его в комнате, наполненной невысказанными словами. Дверь закрываю не до конца, оставляя щель — неосознанный жест доверия, или, может быть, вызова? Вещи — падают на кафель бесформенной кучей. Я задерживаю дыхание и забираюсь в душевую кабину. Поворот крана. И мир сужается до одного чувства. Теплая, почти горячая вода обрушивается на меня водопадом, смывая сегодняшнюю репетицию и — хочется верить — остатки той чужой, сияющей Мари. Она стекает по лицу, плечам, груди, спине, смягчая зажатые мышцы, растворяя в себе физическую усталость четырехчасового дня. Я замираю, запрокинув голову, позволяя воде течь по лицу, сквозь ресницы, по губам. Это приятное, почти животное наслаждение заставляет всё тело покрыться мелкими мурашками. Тело, выжатое как лимон, благодарно впитывает тепло и влагу. Я вдыхаю густой и влажный пар, и пытаюсь раствориться в этом простом, элементарном акте очищения. Вода становится немного горячей, но я не регулирую кран. Физический дискомфорт кажется наказанием, которого я жажду. Чтобы перекрыть другую боль. Душевную. Медленно, будто в трансе, я беру в руки мыло. Его запах — мой, привычный, цитрусовый и травяной — кажется теперь странно несостоятельным, слишком простым для той сложности, что наполнила мою жизнь. Я намыливаю кожу, и под пальцами она кажется чужой. Более чувствительной. Более живой. Как будто его взгляд в театре не просто видел меня, а заново создал, оживил какие-то спящие нервные окончания. Я намыливаю волосы, и аромат миндального шампуня наполняет кабину плотным паром. Пена стекает по шее, по груди, и я закрываю глаза, пытаясь удержаться в этом моменте чистоты, простоты. Смываю пену, и вода уносит её в слив, словно пытается унести и мои тревоги. Но затем — прикосновение. Сначала только ощущение сдвига воздуха, изменение давления в маленьком пространстве кабинки. А потом — обхват. Две ладони, прохладные, даже холодные на фоне горячей воды, ложатся на мою талию сзади. И сразу за ними — мягкие, влажные губы, прижимающиеся к моему мокрому плечу, к той чувствительной впадинке у ключицы. Я коротко и резко взвизгиваю от неожиданности и от этого леденящего контраста тепла и прохлады. Инстинктивно разворачиваюсь, и моя спина с глухим стуком ударяется о холодную кафельную плитку. И вот он. Передо мной. Весь. Полностью голый. Вода бьёт теперь и по нему, стекая по его широким плечам, очерчивает рельеф грудных мышц, собирается в капли на тёмных сосках, течёт по плоскому животу вниз… Я отвожу взгляд. Быстро. Стыдливо. Я не могу опустить взгляд ниже. Не смею. Весь мой мир сузился до его лица, до серебристых волос, потемневших от влаги, которые липнут ко лбу и к вискам. До его глаз, в которых отражается свет лампочки и бушует что-то тёмное, неумолимое. — Драко… что ты… — начинаю я, но голос предательски срывается, превращаясь в хриплый шёпот. — Ш-ш-ш, тише, принцесса, — он почти не шевелит губами. Его голос — низкий, бархатный гул, перекрывающий шум воды. И он окончательно заходит под струи, прижимаясь ко мне всем телом. Прохладная кожа его груди касается моей. Он не давит, не агрессивен. Он просто… занимает всё пространство, заполняет его собой, и я не могу пошевелиться. Его руки находят мои бёдра, держат крепко, прижимая к себе. Дыхание перехватывает. Мурашки, уже бегающие по коже от воды, теперь взрываются целой вселенной — от макушки до пят, собираясь жгучими, невыносимо чувствительными точками на напрягшихся сосках, которые трутся о его грудную клетку. Я чувствую каждую каплю, стекающую с него на меня. Чувствую биение его сердца — частое, неровное, созвучное моему бешеному ритму. Он смотрит на меня, не мигая. Он медленно поднимает руку, проводит мокрой ладонью по моей щеке. Его пальцы задерживаются на линии челюсти, большой палец проводит по нижней губе, заставляя меня сделать глубокий вдох. Он наклоняется. Его лоб касается моего. Вода стекает с его ресниц, смешиваясь с водой на моих щеках. Мы смотрим друг другу в глаза сквозь водяную завесу. В его взгляде нет вопроса. Есть твёрдое, неотвратимое решение. И бездна страха. Страха, который зеркалит мой собственный. — Я так устал бояться, — говорит он так тихо, что слова едва пробиваются сквозь шум душа. — Устал думать. Устал от завтра, которое может не наступить. Устал от мысли, что могу рассыпаться в прах от одного твоего взгляда. Если это проклятие… — он делает крошечную паузу, и его губы уже в сантиметре от моих, — …то пусть оно исполнится сейчас. Когда я касаюсь тебя. А не тогда, когда я буду в тысячах миль отсюда, умирая от мысли, что так и не посмел. И это прыжок в пропасть с закрытыми глазами. Я не могу дышать. Не могу думать. Я могу только чувствовать. Холод его ладоней на бедрах, которые сами, помимо моей воли, упираются в его пах. Я не говорю ничего. Я просто закрываю глаза и в последний раз, как молитву, как прощание, вдыхаю его запах — мокрых волос, чистой кожи, и чего-то неуловимого, что было и у деревянного солдатика: запах старых лесов, времени и тоски. А после он скользит руками под мои бёдра, не разрывая зрительно контакта и поднимает меня с легкостью, от которой захватывает дух. Спина прижимается к плитке, уже не холодной, а нагретой нашими телами. Инстинктивно я вцепляюсь пальцами в его мокрые плечи, чувствуя под ладонями упругие мышцы, и обвиваю его талию ногами, чтобы не упасть. И тогда я ощущаю его. Твердый, горячий член между моих бедер. И я втягиваю воздух через приоткрытые губы. Внизу живота ноет, скручивается в тугой, тянущий узел. Это уже не просто возбуждение. Это голод. Тоска. Отчаянная попытка прижать к себе то, что ускользает. Я подаюсь бёдрами вперёд, трусь о него, ищу то самое давление, которое может хоть на секунду заткнуть эту внутреннюю пустоту, что растёт с каждым днём. Он сжимает мои ягодицы в своих ладонях, пальцы впиваются в плоть, и в этом есть утверждение. Ты здесь. Я здесь. Одна его рука поддерживает меня под бедром, другая скользит вниз, между нашими телами. Его пальцы касаются того, чего хотят — мокрой, горячей, пульсирующей точки моего желания. Я не могу удержаться и издаю стон, впиваясь ногтями ему в плечи. Он смотрит мне в глаза, и в его взгляде — вопрос. Последний шанс сказать «нет». Но я не говорю. Это и есть мой ответ. Мой выбор. Он направляет себя между нами, и это движение заставляет меня застыть, чувствуя, как кончик его члена упирается в мокрое влагалище. Потом неумолимое движение внутрь. Первое давление. Растяжение. Он входит в меня медленно, с невыносимой, мучительной нежностью. Заполняет, раздвигает, давая привыкнуть к каждому миллиметру и это не больно. Это… реализация. Ощущение, что какая-то пустота, о которой я даже не подозревала, наконец заполнена. Я всхлипываю, когда он входит до конца, упираясь во что-то самое сокровенное и беззащитное, и наша плоть сливается в одно целое под падающей водой. Я ощущаю наслаждение, которое создает новое, неизведанное острое ощущение и закусываю губу, чтобы удержаться и не закричать. Наши лбы соприкасаются. Его дыхание горячее на моих губах. — Смотри на меня, — он хрипло приказывает, и я открываю глаза, которые сама не знаю когда закрыла. — Только на меня. И я смотрю. Вижу, как боль в его глазах сменяется диким, первобытным, безудержным желанием. — Будет больно, — шепчет он губами почти касающимися моих. — Обещаю. И я понимаю. Он не о физической боли. Он о той, что наступит после, что разорвёт грудь пополам, когда это закончится. Когда вода остынет, когда мы выйдем из этого парового кокона и столкнёмся с реальностью, где его существование висит на волоске моего чувства. Мы знаем, что между нами уже не просто влечение. Знаем, и всё равно делаем этот шаг в бездну. Слёзы, копившиеся в уголках глаз с самого театра, наконец вырываются наружу, смешиваясь со струями душа. Я лишь киваю, не в силах вымолвить ни слова. Да. Я знаю. И я всё равно хочу. И он начинает двигаться. Медленно сначала, давая мне привыкнуть к каждому толчку, к каждому дыханию, которое вырывается из нас обоих. Он делает это невыносимо, вынимая себя почти полностью, чтобы снова войти, глубже. Мир сужается до стука воды о плитку, до наших медленных прерывистых вздохов, до точки нестерпимого трения, где рождается пламя. Потом быстрее, сильнее, подхватывая меня на этой волне, поднимая и опуская в такт своему движению. Его руки, держащие меня за бёдра, помогают ритму, он поднимает и опускает меня, насаживая на себя, и каждый раз, когда он заполняет меня снова, из моих губ вырывается стон — короткий, прерывистый, полный потерянного контроля. Насаживает с такой силой, что мир плывет в глазах и я полностью отдаюсь этому ритму, этому безумию. И не могу больше сдерживаться. Закинув голову назад, я издаю протяжные стоны, цепляясь за него, как за единственную опору в этом водовороте ощущений. Он вбивается в меня, выбивая из груди всё — страх, боль, разум, оставляя только чувства. Мы движемся в унисон, как в каком-то древнем, забытом танце. Вода льётся по нашим сплетённым телам, смывая границы, смывая прошлое, смывая страх. В этот миг нет проклятия. Нет балета. Нет Щелкунчика. Есть только он. И я. И это безумное, запретное соединение, которое чувствуется как последнее. Как прощальное. Я цепляюсь за него, за его плечи, за его волосы, за сам воздух вокруг, теряя границы между своим телом и его, между водой, паром и этой всепоглощающей, запретной правдой, которая пульсирует в нас обоих с каждым движением. Всё тело вздрагивает в такт его толчкам, спина трётся о плитку, но я ничего не чувствую, кроме него. Его тело внутри моего, его взгляд, прикованный к моему лицу, его сжатые челюсти. — Поцелуй меня, — задыхаюсь я, цепляясь за последние крупицы связи, кроме этой. — Драко, пожалуйста, поцелуй меня. Я прошу. Умоляю. Если уж нам суждено сгореть, пусть мы сгорим вместе. Пусть последнее, что я почувствую, это — он. И он целует. Его губы захватывают мои с жадностью обреченного. И я целую его в ответ, отдаваясь полностью, зная, что оплачиваю этот миг всей своей будущей, одинокой жизнью. Он открывает рот шире, и я встречаю его язык своим. Он скользит по моему нёбу, мы переплетаемся, и каждый стон, что вырывается из моей груди, он ловит, забирает себе, отвечая глухим рычанием где-то в основании своего горла. Это попытка вдохнуть меня, впитать, чтобы унести с собой в небытие. Мы целуемся так, будто хотим переломить друг другу челюсти, стереть в порошок, смешать в одно целое, чтобы уже нельзя было разделить. Он выбивает из меня стоны прямо ему в рот и я глотаю его хриплые вздохи. В этом поцелуе — вся наша недолгая, невозможная история. Первый испуганный взгляд, тихие разговоры на диване, снежки, смех, боль. Мы целуемся так, будто пытаемся вдохнуть друг в друга жизнь, или, наоборот, слиться в одно целое перед неминуемым концом. Я отвечаю ему с той же яростью, вцепляясь зубами в его нижнюю губу, чувствуя солоноватый привкус. Наши языки встречаются в последнем, отчаянном танце, пока наши тела находят свой финальный, неистовый ритм. Он ускоряет темп, вбиваясь в меня, вышибая новые, неприличные звуки, которые заглушают шум воды. Мокрые шлепки кожи о кожу — тяжёлые, сочные, откровенные. Хлюпающие, непристойно громкие звуки его вхождения, нашего соединения, сливающегося с плеском воды. Это музыка нашего распада. Его тяжёлое, прерывистое дыхание у моего уха. Мой собственный плач, смешанный со стонами. Губы больше не успевают смыкаться в поцелуе. От становящихся все более и более интенсивных толчков получается только дышать друг другом. Каждый толчок бьет прямо в эпицентр нарастающего шторма во мне. — Я… Драко, я… — Не отпускай… — его голос — стон, мольба, приказ. — Не отпускай меня, Гермиона… Я не могу ответить. Я просто цепляюсь за него сильнее, ногами, руками. Он чувствует, как моё тело начинает сжиматься вокруг него, как дыхание срывается на высоких, визжащих нотах. Край. Я на краю. И он тоже — его движения становятся резче, беспорядочнее, дыхание срывается на рык. — Со мной, принцесса, — шепчет он, и в его голосе — последнее усилие, последняя концентрация перед окончанием. — Падай со мной. И мы падаем. Одновременно. Мир взрывается белым светом. Во мне, вокруг меня, сквозь меня. Это распад на молекулы и новое рождение. Конвульсии наслаждения выбиваю из меня ритм, тело выгибается, цепляясь за него, и волна накрывает меня с головой, вырывая долгий, протяжный крик. Он издаёт низкий, сдавленный стон, уткнувшись лицом в мое мокрое плечо, и я чувствую, как его член пульсирует во мне, отдавая последнее тепло. На мгновение всё замирает. Только вода шумит. Только наши сердца колотятся в унисон, пытаясь выпрыгнуть из груди. Мы держим друг друга, скользкие, обессиленные, сбившие дыхание. Он всё ещё внутри меня. И я не хочу, чтобы это заканчивалось. Ведь сейчас — есть он. И его слезы, смешивающиеся с моими под равнодушными струями душа. И его последний, беззвучный шёпот, который я ловлю скорее кожей, чем ухом: «Прости». Но мне нечего прощать. Мы оба знали, на что идем. Мы просто не смогли устоять. И в этом наша общая, прекрасная и ужасная вина.