Последний танец

Я стою за кулисами, в полумраке, пахнущем старым бархатом, пылью и нервным потом. Мои пальцы впиваются в холодный металл стоящей тут же декорации — резной, фальшивой ёлки из картона и фольги. Мне нужно успокоиться. Встряхнуть эти дрожащие, предательские руки, которые сейчас должны быть невесомыми, лебяжьими, готовыми взлететь. Сейчас мой выход. Фанфары, свет, вздох зала — и я, Мари, должна парить над сценой в первом, ликующим адажио. Но меня трясёт не от этого. Не от привычной, сладкой грызущей пустоты в животе перед выходом. Меня трясёт изнутри. Будто кто-то взял мою нервную систему, всё то, что делает меня цельной и собранной, и разбил вдребезги. А потом собрал обратно наспех, дрожащими руками, и теперь каждый шов, каждый стык предательски вибрирует, грозя рассыпаться в любой миг. Причина — воспоминания. Они не приходят плавно, а бьют по затылку, яркими, ослепительными вспышками, каждая — острый осколок прошедшего вечера, ночи, этого безумного дня. Они не картинки. Они — полный сенсорный взрыв. Секс. Слово слишком грубое, слишком простое для того, что было. Это был не акт. Это был язык. Язык, на котором мы, наконец, заговорили, когда слова кончились или стали слишком опасны. Его было так много, что не сосчитать по пальцам, по минутам, по комнатам. Квартира, обычно тихая и строгая, за сутки наполнилась новыми звуками, новыми запахами, новой жизнью — похабной, животной и невероятно прекрасной. Вспышка: его губы, солёные от моих слёз, на моей шее, когда он прижимал меня к стене в прихожей, едва успев скинуть куртку. Хруст ткани, рвущейся под его пальцами. Мой собственный голос — хриплый, незнакомый, выкрикивающий его имя не в страхе, а в приказе. Вспышка: холодная столешница кухни под обнажённой кожей спины. Контраст с пышущим жаром его тела, нависшего надо мной. Запах кофе, забытого в чашке, и чего-то другого, острого, нашего. Его руки, держащие мои бёдра с такой силой, что останлись синяки — тайные знаки, спрятанные под балетным трико. Вспышка: полумрак гостиной, освещённый только дрожащим пламенем в камине. Оранжевые блики, пляшущие на его профиле, на сгибе его плеча, когда он опускался на колени передо мной. Мокрые, непристойные звуки, смешивающиеся с потрескиванием поленьев. Мои пальцы, вцепившиеся в его волосы, не чтобы остановить, а чтобы удержать, не дать этому безумию закончиться. Вспышка: снова диван. Уже под утро. Измождение, липкая кожа, спутанные простыни. Он не внутри меня, а просто рядом, обняв так крепко, будто хотел вдавить в себя. Его шепот в темноте: «Я чувствую только тебя. Только кожу, тепло, сердцебиение». И тишина после, страшнее любых слов. Потому что мы оба думали об одном: а что, если это оно? Что, если это уже… любовь? И что тогда? Страстные поцелуи, оставлявшие синяки не на коже, а где-то глубже. Мокрые шлепки кожи о кожу — в душной тишине спальни, под шипение дождя за окном. Мы падали на диван, сползали на пол, прижимались к холодной стене в прихожей, где с вешалки сбивались куртки. Вода в душевой кабинке смывала одно, но тут же рождало другое. У камина, в дрожащем свете огня, его тень плясала на мне, огромная и поглощающая. И снова диван, уже знакомый до каждой пружины, ставший ареной нашей немой битвы с неизбежным. Каждое прикосновение, каждый вздох, каждый взгляд — всё это сейчас здесь, со мной. Сидит в ноющих мышцах бёдер, в лёгкой ссадине на внутренней стороне запястья, в памяти кожи, которая помнит вес его тела, его вкус, его запах. Я закрываю глаза, прижимаю ладони к лицу. Трико пачки шуршит, жесткий тюль колется сквозь тонкий слой трикотажа. Грим на лице кажется маской, под которой настоящее лицо расплавилось от пережитого. Как я выйду туда? Как я буду изображать невинную, трепетную Мари, верящую в рождественское чудо, когда всё моё существо познало совсем другую магию — горькую, взрослую, ведущую к гибели? Голос распорядителя выводит меня из оцепенения. Мой выход. Последний. Сейчас. — Грейнджер, к выходу! Соберись, ты что, в облаках витаешь? — резкий голос ассистента вырывает меня из водоворта воспоминаний. Я вздрагиваю, как от удара током. Передо мной — узкая щель в кулисе, за ней — ослепительный свет и тёмная бездна зала. Я делаю глубокий, дрожащий вдох. Воздух пахнет гримом и страхом. Моё тело — этот инструмент, который я так долго оттачивала, — сегодня ведёт себя как чужое. Оно помнит совсем другие движения. Не пируэты, а встречные толчки бёдер. Не грациозные взмахи рук, а судорожные объятия. В мышцах ноет приятная, глубокая усталость — не от прыжков, а от него. Я выхожу на свет. Софиты бьют в лицо, слепят. Музыка подхватывает меня, уносит. Я танцую. Автоматически, точно, машинально. Но внутри — тихая паника. Этот танец — о победе любви над чарами. О силе чувства, которое ломает любое злое колдовство. А я танцую его, зная, что в моей реальности любовь — не меч, а петля на шее того, кого я… к кому я… Мысль обрывается на самом краю. Я не могу даже в тишине собственного мозга договорить это слово. Мой партнер ловит меня, его руки уверенны и безлики. Он поднимает меня, кружит. Воздух свистит в ушах. И в этот миг, в пике полета, когда зал подо мной плывет золотой дымкой, меня настигает. Ощущение. Пронзает острая, сладкая боль. Не физическая. Душевная. Та, что разрывает изнутри. Жгучие и предательские слёзы подступают к горлу, давят на переносицу. Я моргаю, отчаянно гоняю их назад. Не могу. Не могу, черт возьми. Здесь, на сцене, где я всегда контролировала каждую клеточку, я разваливаюсь на части. Я танцую. Танцую через эту боль, делая ее частью движения. Каждый прыжок — это попытка выпрыгнуть из плена его памяти. Поворот — чтобы не видеть его призрак в первом ряду партера, где он сидел вчера. И бегство, которое никуда не приводит. И тогда, в середине вариации, когда я замираю в арабеске, я ловлю себя на том, что ищу в темноте зала не просто абстрактного зрителя. Я ищу его глаза. И в этом жесте — не просто нарушение дисциплины. Это — мольба. Это — вопрос, брошенный в пустоту: Ты видишь? Ты чувствуешь? Это — для тебя. И пусть это безумие. Пусть это конец. Но в эту секунду, под музыку Чайковского, я не балерина, исполняющая партию. Я — девушка, танцующая на краю пропасти. И это — самый честный танец в моей жизни. Слёзы. Они подступают к горлу едким, солёным комом. Я глотаю их, заставляя улыбаться, тяну носок, делаю прыжок. Каждое движение — предательство. Потому что это танец о любви, которая спасает. А моя любовь… убивает. Финал близок. Музыка взмывает к кульминации. Партнер держит меня за талию, его руки уверенно ведут в серию стремительных поворотов. Фуэте. Мир превращается в калейдоскоп из ослепительных огней, темного зала и одного-единственного лица, которого здесь нет и не может быть. Поворот. И я на грани. Всё тело кричит о нем. О его губах. О его руках. О его шёпоте «принцесса», таком нежном и таком смертельном. Поворот. Мысль, которую я давила, прятала, топила в поцелуях, прорывается наружу. Она не неоновая. Она кровавая. Жгучая. Неопровержимая. Она прожигает мозг и душу. Поворот. Держаться больше нет сил. Никаких. Дисциплина, выдержка, годы тренировок — всё рассыпается в прах под тяжестью одного простого, страшного слова. Поворот. И я окончательно понимаю… Я люблю его. Музыка обрывается. Последняя поза. Тишина на секунду становится невыносимой. А после зал взрывается. Гром аплодисментов, крики «браво», топот ног. Это триумф. Это то, о чём я мечтала с одиннадцати лет. А я взрываюсь изнутри. Прикладываю ладони ко рту, но это не может заглушить сдавленный, утробный звук, вырывающийся из меня. Рыдания сотрясают плечи, слёзы льются сквозь пальцы, смывая грим. Я не вижу зал, не слышу оваций. Я вижу только его. А его нет. И, возможно, никогда больше не будет. — Эй, Грейнджер, всё хорошо? — голос партнёра доносится сквозь шум в ушах. Он тянет ко мне руку для финального поклона, его лицо растеряно. Но я не могу. Не могу улыбаться, кланяться, принимать цветы. Всё, что я могу — это бежать. Я отшатываюсь от его руки, как от огня. И бегу. Срываюсь с места, спотыкаясь о край ковровой дорожки, пробиваюсь сквозь золотую пыль софитов в тёмный, узкий мир закулисья. Бегу, не видя пути, по знакомым коридорам, мимо удивлённых лиц коллег, техников, костюмеров. Аплодисменты глохнут, сменяясь гулким эхом моих шагов и бешеной, всепоглощающей мыслью, которая теперь звучит на все лады, на все ритмы моего отчаянного сердца: Я люблю его. Я люблю его. Я люблю его. И это конец. Я влетаю в гримёрку, и мои действия лишены всякой логики. Я натягиваю свою уличную куртку поверх пачки, сую ноги в пуантах в угги, не застёгивая их. Балетные туфли хрустят и мнутся внутри, но мне всё равно. Единственная мысль, набатом бьющая в висках: Домой. К нему. Сейчас. Я выбегаю на служебный выход. Морозный воздух бьёт в лицо, как пощёчина. Большие, неторопливые хлопья снега кружатся в жёлтом свете фонарей, словно вселенная равнодушно посыпает блёстками на мою личную катастрофу. Я не чувствую холода. Чувствую только ледяную пустоту там, где минуту назад было осознание. Я дальше от дома. Я на бегу сворачиваю на проезжую часть, вытягивая руку с безумной, отчаянной решимостью. Первое же жёлтое такси резко тормозит, подпрыгивая на снежном накате. Я врываюсь в салон, хлопаю дверью. — 221В Baker Street, — сипло говорю я водителю, выкрикивая название своей улицы. — Быстрее. Пожалуйста, быстрее. И пока машина трогается, увозя меня от театра, от аплодисментов, от самой себя прежней, я сжимаюсь на сиденье. И молюсь — незнакомым богам, силе Рождества, всему на свете — чтобы, когда я распахну дверь, он ещё был там. Чтобы моё проклятое, запоздалое признание не успело догнать его раньше меня. Меня трясёт. Конвульсивно, мелко, будто в лихорадке. Это отдача от каждого прикосновения, каждого шёпота, каждого взгляда, которые накопились в теле за эти сутки и теперь рвутся наружу, не находя выхода. Пальцы впиваются в колени, в тонкий трикотаж Я еду. Каждая секунда — пытка. Каждый красный свет светофора — личная обида вселенной. Я плачу. Бесшумно, отчаянно, сотрясаясь от рыданий. Смотрю в запотевшее стекло, на мелькающие огни праздничного Лондона, и не вижу их. Я вижу его лицо. Его улыбку, когда он лепил снеговика. Его серьёзный взгляд, когда он слушал меня. Его глаза, полные боли и желания, когда он был надо мной. Я люблю его. Эти слова теперь бьются в висках в такт стуку колёс по асфальту. Это не радость. Это ужас. Потому что любовь — это не конец истории. Это начало нашего конца. Через долгих двенадцать минут такси останавливается. Я судорожно сую водителю купюру, не дожидаясь сдачи, и выскакиваю. Бегу к подъезду. Сердце колотится так, что кажется, вырвется через горло. Ключ. Проклятый ключ дрожит в пальцах, ни за что не хочет входить в скважину. Наконец, щелчок. Я распахиваю дверь. Сбрасываю с себя всё, как ненужную кожу: куртку на пол, угги. В квартире тепло, пахнет чаем, им. И тишиной. Слишком громкой тишиной. — Драко! И тогда из темноты гостиной доносится звук. Лёгкий, едва уловимый скрип пола. И силуэт отделяется от тени у окна. Обернувшись, он кажется сначала просто силуэтом на фоне снежной ночи. И я уже бегу, не думая, не сдерживая рыданий, которые рвутся наружу. — Драко, прости меня… — я врезаюсь в него, обвивая руками шею, вжимаясь в его грудь, в этот тёплый, живой, такой знакомый запах кожи. — Умоляю, прости. Его руки автоматически обнимают меня, но в этом объятии нет ответной силы. Оно… оцепенелое. — Что… Принцесса, что произо… — его голос обрывается. Не от эмоции. От… осознания. От ужаса, который медленно, ледяной волной поднимается по его собственному телу. Меня настораживает эта внезапная тишина, эта скованность. Я отрываюсь, отстраняюсь на полшага, чтобы взглянуть ему в лицо. И замираю. Он смотрит не на меня. Он смотрит на свою руку. Ту самую, что только что лежала на моей спине. Я поворачиваю голову, следуя за его взглядом. И мир рушится. Его рука. Она всё ещё имеет форму руки. Но её цвет… Он тускнеет. Из живого, теплого телесного оттенка превращается в матовый, безжизненный беж. Не полностью. Пока ещё нет. Но от кончиков пальцев уже ползёт вверх эта мертвенная бледность и полупрозрачность. Я смотрю на него, на его лицо. Ужас, который я вижу в его глазах, сменяется невыразимой печалью. Он понимает. Он понимает первым. — Нет, — выдыхаю я, и это даже не слово, а предсмертный хрип. — Нет-нет-нет-нет… Я хватаю его за эту руку, уже почти невидимую. Она теряет тепло. Теряет и цвет, и температуру. Я прижимаю её к своей щеке, к губам, пытаюсь согреть дыханием, слезами. — Драко, смотри на меня! Держись! Этого не может быть… Но я уже вижу. Вижу, как контуры его тела становятся чуть размытыми у краёв, будто он — изображение на старой плёнке, которое начинает таять. Он становится полупрозрачным. Сквозь ткань его свитера у плеча я смутно различаю очертания книжной полки за его спиной. «Если меня кто-то полюбит, я навсегда исчезну». — НЕТ! — наконец вырывается дикий, раздирающий горло, крик. Я вцепляюсь в него, в его плечи, но мои пальцы начинают погружаться внутрь, встречая не сопротивление плоти, а странную, холодную, зыбкую дымку. — Нет, нет, нет, Драко, пожалуйста! Я возьму слова назад! Я не люблю тебя, слышишь? Я НЕ ЛЮБЛЮ ТЕБЯ! Но ложь горит на губах пеплом. Он только печально качает головой. Его черты начинают расплываться, как акварель под дождём. Контур щеки, линия челюсти — всё теряет чёткость. — Не надо лгать, принцесса — его шёпот едва слышен. — Это… самый прекрасный подарок. За всю мою… долгую жизнь. Я поднимаю на него глаза, и моё отражение тонет в его серо-голубых глазах, которые всё ещё сияют живым, невыносимым светом. — Я так люблю тебя, — шепчу я, и это уже не признание, а прощальные слова, высеченные на надгробии. — Я так люблю, что это убивает тебя. Он медленно, с трудом, как будто каждое движение даётся ценой невероятных усилий, поднимает свою другую руку — ту, что ещё не полностью изменила цвет. Касается моей щеки. Его пальцы… они уже не совсем ощутимы. — Это того стоило, — говорит он тихо, и на его губах появляется та самая, горькая и нежная улыбка. — Каждая секунда. И его губы, когда он целует меня в лоб, уже не такие тёплые. Они напоминают прикосновение воздуха. Ужас сковывает меня. Я обхватываю его, прижимаюсь изо всех сил, пытаясь своим телом, своей волей, своей только что осознанной, разрывающей душу любовью удержать его здесь, в этом мире, в этой реальности. Но в моих объятиях он становится всё легче, всё менее ощутимым, как дым, как воспоминание. Я обнимаю пустоту. Тепло уходит, заменяясь леденящим холодом небытия. Его силуэт тает, растворяется в воздухе, как фигура в исчезающем сновидении. — Не уходи, — рыдаю я ему в грудь, которая уже почти не чувствуется под щекой. — Пожалуйста… прошу тебя. Его форма дрожит, колышется, как мираж. Я зажмуриваюсь, впиваюсь в него, но когда открываю глаза снова… Последним, что я вижу — его глаза. Те самые серо-голубые глаза моего Щелкунчика. Они смотрят на меня с такой нежностью и такой бесконечной благодарностью, что боль становится физической, рвущей внутренности. А после и они растворяются. В воздухе повисает лишь лёгкое мерцание, как от пылинки, пойманной в луч света. И исчезает. А в воздухе, ещё на секунду, витает шёпот, похожий на звук падающего снега за окном: «Я тоже люблю тебя». И он растворяется в тишине. Мои руки смыкаются в пустоте. Я стою, обнимая воздух, в центре своей тихой, тёплой, страшно опустевшей квартиры. На полу, где только что стоял он, не осталось ничего. И единственное, что я слышу, — это тихий, мерный стук. Это бьётся моё сердце. То самое, которое только что его убило. Я медленно опускаюсь на колени и тогда тишину разрывает сначала сдавленный стон, а потом — тихий, безутешный, бесконечный плач, в котором тонет весь мир. По тому, что я только что получила и тут же потеряла. По любви, которая оказалась не жизнью, а смертью. По моему ожившему, проклятому, бесконечно любимому Щелкунчику, которого я только что убила силой собственного сердца.