Мой Щелкунчик

Рождественская ночь раскалывает мир на «до» и «после». И это «после» — невыносимо длинное, липкое. Оно тянется за каждую секунду, которую отсчитывают часы на каминной полке. Тик-так. Тик-так. Каждый щелчок — не звук, а удар крошечного молоточка прямо в висок, в такт пульсации боли, что заменила собой сердцебиение. Я сижу на полу, прислонившись спиной к дивану, который ещё хранит вмятину от его тела и запах его кожи. Голова запрокинута на сиденье, смотрю в потолок. Белый, ровный, абсолютно пустой. Как и я. Пустота. Это не просто чувство. Это физическая реальность. Гнетущая тяжесть в груди, где должно быть тепло, и ледяная, свинцовая пустота на его месте. Я проверяла. Снова и снова. Прикладывая руку к груди, будто могла нащупать дыру, чёрную дыру, в которую утекло всё: радость, надежда, смысл. Но там только плоть, холодная и больше не моя. Я пыталась. Пыталась выкричать его в подушку, разрывая горло хриплыми, нечеловеческими звуками. Щёки мокрые. Но слёзы не текут больше ручьями, они сочатся. Постоянно, тихо, как вода просачивается сквозь треснувшую скалу. Я даже не чувствую их. Только солёный привкус на губах, когда я пытаюсь вдохнуть, и воздух рвётся сквозь спазм в горле. Уснуть так и не получилось. Сон — это капитуляция. Это согласие на то, что мир продолжил вращаться. А он не имеет права. Он должен остановиться. Вместо сна приходят приступы — не плача, а немой истерики. Горло сжимается так, что не может издать ни звука, только сухой, болезненный хрип. Я задыхаюсь. А пальцы, сами по себе, впиваются в ворс ковра, сгребая его, тяну на себя, как будто в этом рыхлом материале можно найти опору, вырвать из небытия хоть одну ниточку, пахнущую им. От бессилия. От безысходности, такой полной, что даже мысль о завтрашнем дне вызывает тошноту. И вот — взрывы. Где-то далеко, за стеклом. Салюты. Рождественские салюты, разноцветные ядовитые цветы, расцветающие в чёрном небе. Каждый взрыв на секунду освещает мою тюрьму. Вспышки освещают моё измождённое лицо с пустыми глазами, бледное, почти прозрачное. Тело, согнутое в неестественной позе, как сломанная марионетка, у которой перерезали все нити. Следующая вспышка — и я вижу его силуэт. Галлюцинации. Мозг выдает то, что хочет видеть. Но его нет. И больше никогда не будет. А потом приходят куранты. Глухой, торжественный бой, доносящийся, кажется, из самой сердцевины ночи. Каждый удар — не праздник. Это похоронный колокол. Он бьёт по моей грудной клетке, разрывает то, что осталось от одинокого сердца, на клочья. Он отмеряет не наступление праздника. Он отмеряют время, которое мне теперь предстоит прожить без него. Вечность, начавшуюся с полуночи. Я закрываю глаза, но образы не уходят. Они под веками — ярче салютов. Его улыбка. Его тёплый и живой взгляд. Его голос, шепчущий «принцесса». Его тело, растворяющееся у меня на глазах, превращающееся в пустоту. Я открываю глаза. Смотрю на потолок. Слушаю, как тикают часы. Чувствую, как по щеке снова ползёт холодная слеза. И понимаю, что Рождество кончилось. Чудо — умерло. А я осталась здесь. Сидеть на полу. С пустотой внутри. И слушать, как салюты празднуют мою потерю. Ночь тянется, как бесконечный, кошмарный год. Час… …в котором сто лет. Два… …в которых прошла целая жизнь. Семь… …в которых я умерла и родилась заново, только чтобы снова чувствовать ту же острую, режущую боль под рёбрами. Сознание то уходит в чёрную, беспробудную муть, то возвращается к той же точке боли. И вот я вздрагиваю, вырываюсь из липких объятий забытья. Стук. Снова стук в дверь. Глухой, настойчивый. Мысль пробивается сквозь туман отчаяния медленно, с трудом: в эту дверь… может стучать только один человек. Сердце, которое, казалось, замерло, делает один-единственный, оглушительный удар где-то в горле. Едкий и жгучий адреналин проливается по застоявшемся сосудам. Моё тело не слушается. Оно застыло, закоченело от часов, проведённых на полу. Ноги — ватные, чужие. Я еле поднимаюсь, опираясь на диван, и каждый мускул ноет протестом. Я двигаюсь к двери, как автомат, спотыкаясь о собственное бессилие. Руки механически отряхивают пыль с балетной пачки — абсурдный, заученный жест чистоты, когда вся жизнь превратилась в прах. Я останавливаюсь перед дверью. Холодная и липкая ладонь ложится на металл. За ним — тишина. Потом стук повторяется. Тот же ритм. Сердце бешено колотится, угрожая разорвать грудную клетку. Страх и безумная, запретная надежда смыкаются в горле тугой петлёй. Что, если… Нет, не может быть. Но стук продолжается. Настойчиво. Как тогда, в самую первую ночь, когда за дверью стоял Гарри с нелепым свёртком, изменившим всё. Я делаю глубокий, дрожащий вдох, который обжигает лёгкие. Пальцы находят холодную железку замка. Щелчок кажется оглушительным в тишине квартиры. Я медленно тяну дверь на себя, будто отворяя в другую реальность. Морозный воздух бьёт в лицо, заставляя слезиться глаза. И я замираю. На пороге, в свете тусклого лампочки на лестничной клетке, стоит… Гарри. В тёмно-зелёной куртке, с инеем на волосах, с двумя бумажными стаканчиками в руках, из которых валит пар. Его лицо озаряется самой широкой, самой искренней улыбкой. — С Рождеством тебя, Гермиона! Он проходит внутрь, ставит стаканчики на тумбу и обнимает меня. Его объятие — тёплое, плотное, пахнущее морозом и корицей. Я автоматически обнимаю его в ответ, мои руки безвольно лежат на его спине. И еле сдерживая новый, предательский ком слёз, полушепотом, в ворот его куртки, произношу: — С Рождеством, Гарри. Он отстраняется, держа меня за плечи, и его улыбка замирает, тает, как снежинка на тёплой ладони. Его взгляд скользит по моему лицу — разбитому, опустошённому, по балетной пачке, по пуантам. Видит следы трагедии, написанные на мне крупными, некрасивыми буквами. Но, на удивление, он ничего не спрашивает. Ни слова о спектакле, о моём виде, о том, почему в моих глазах стоят слёзы. Он лишь опускает голову, потирает затылок — жест смущения и неловкости. — Слушай, я тут… давнего друга привёл, — говорит он, не глядя мне в глаза. — Ты не против? Прежде чем я успеваю что-либо обдумать, протестовать, просто понять смысл его слов, в проходе, из тени лестничной клетки, появляется ещё одна фигура. И я перестаю дышать. Сердце не просто замирает. Оно, кажется, выскакивает из груди, падает к ногам и разбивается о паркет. Весь воздух в мире внезапно исчезает. В дверном проёме стоит он. Драко. Не призрак. Не полупрозрачное видение. Не деревянная игрушка. Он. Плотный. Реальный. Красивый. В черном пальто. Щёки порозовели от мороза, на ресницах тают крошечные капли. Его серебристые волосы слегка растрёпаны ветром. И его глаза… его серо-голубые глаза смотрят прямо на меня. В них нет стеклянной пустоты. В них — буря. Тревога, вина, надежда и что-то ещё, от чего мои колени подкашиваются окончательно. Он жив. Он стоит здесь. Мир сужается до размеров дверного проёма, до этой точки во вселенной, где он существует. Всё внутри меня кричит, рвётся наружу, но я не могу издать ни звука. Я просто стою, цепенея, уставившись на него, боясь моргнуть, чтобы он не растворился снова. Нет. Не может быть. Это галлюцинация. Срыв. Мозг, не выдержав потери, выдал последнюю, самую жестокую мистификацию. — Ой, ребят, — говорит Гарри, вертя головой от моего окаменевшего, бледного лица к его напряжённой фигуре. — Я кое-что забыл на работе, мне нужно… ну, это… сбегать. Побудьте пока без меня. И он, не глядя на нас, выскальзывает обратно в подъезд, и я слышу его быстрые, удаляющиеся шаги по лестнице. Дверь остаётся открытой. Холодный воздух врывается в квартиру, колышет края моей пачки. Мы стоим и смотрим друг на друга через порог. Через эту невидимую границу между безумием и реальностью, между смертью и жизнью. — Здравствуй, принцесса, — произносит он. Его голос. Тот самый. Низкий, с лёгкой хрипотцой, который всю ночь звучал в моём кошмаре и в моих воспоминаниях одновременно. Я не могу пошевелиться. Не могу издать звук. Только смотрю, боясь моргнуть, боясь, что если я сделаю хоть одно движение, этот мираж рассыплется. Он делает шаг вперёд. Переступает порог. Входит внутрь. Дверь медленно закрывается сама собой с тихим щелчком, отсекая внешний мир. И это явно какая-то магия, но мне всё равно. Он смотрит на меня с такой болью, с такой невыразимой нежностью, что я еле держусь на ногах. Сдерживать слёзы нет сил. Они просто скатываются по моим щекам. Молча. Одна за другой. Горячие, солёные, бесконечные. Я даже не пытаюсь их вытереть. Он снова делает шаг. Потом ещё один. И останавливается в полушаге от меня. Так близко, что я чувствую холод, исходящий от его одежды, и то тепло, что скрывается под ней. — Гермиона… — его голос немного хриплый от волнения. Но я лишь поднимаю дрожащую руку. Очень медленно. Боясь. И касаюсь его щеки кончиками пальцев. Потом всей ладонью. Он тёплый. Твёрдый. Настоящий. Прикосновение, как удар током, сбивает с меня последнюю оцепенелость. Вздох, похожий на рыдание, вырывается из груди. Он накрывает мою ладонь на его щеке своей рукой, прижимает её сильнее, и в его глазах появляется что-то невероятно сложное — боль, понимание, усталость и искорка того самого дерзкого огня, что я в нём помню. И я слышу всего четыре слова, от которых воскресает мёртвое что-то внутри меня. — Иди ко мне, принцесса. И я срываюсь. Ноги сами несут меня вперёди, и падаю в его раскрытые объятия. Он ловит меня, крепко, намертво, и я вжимаюсь в него, в его тёплый свитер, в живое, реальное биение его сердца под щекой. Я плачу. Тихо, бесконечно, всеми накопившимися слезами отчаяния и облегчения, хватаясь за ткань его одежды, как утопающий за спасительный плот. — Я думала… я думала, что… — я не могу договорить, рыдания разбивают слова. — Я знаю, — он прижимает меня ещё крепче, его губы касаются моих волос. — Я знаю. Прости меня. Прости за эту ужасную ночь. Он отстраняется ровно настолько, чтобы взять моё лицо в свои ладони. Его большие пальцы осторожно стирают слёзы с моих щёк. — Проклятия не было, — говорит он чётко, глядя мне прямо в глаза, чтобы я увидела правду в них. — Отец… Отец просто хотел, чтобы я нашёл достойную девушку. Ту, которая полюбит меня не ради денег, не ради богатств, не ради титула или красоты. А так. Даже когда я был никем. Просто игрушкой. Магия была… только на возвращение домой. Когда условия исполнялись. Я замираю, пытаясь осмыслить. — Условия? — Чтобы меня полюбили искренне. Магия сработала, как только мы… осознали. Обоюдно. Она просто… вернула меня туда, откуда я пришёл, на мгновение. Чтобы завершить цикл. Чтобы я мог вернуться к тебе уже навсегда. Он снова прижимает меня к себе, и я чувствую, как его собственное тело слегка дрожит — от облегчения, от напряжения последних часов, от того же страха потери, что мучил меня. Я откидываю голову назад, смотря на него сквозь пелену новых слёз, но теперь это слёзы иного рода. От боли, которая вдруг стала не смертельной, а просто шрамом. От ярости на его чудовищного отца. И от всепоглощающего, ослепительного облегчения. — Ты… идиот, — всхлипываю я, бью его кулаком по груди, но без силы. — Я думала, что убила тебя. Своими чувствами. — Ты меня оживила, — поправляет он, и в его глазах появляется та самая, редкая, настоящая улыбка, которая достигает самых глубин. — В самый первый раз и сейчас. Ты — моё настоящее рождественское чудо, Гермиона Грейнджер. И я никогда тебя не оставлю. И он целует меня. Сначала осторожно, смывая вкус соли с моих губ. Потом глубже, увереннее, как бы запечатывая свой обет. Это поцелуй не отчаяния, а обретения. Возвращения домой. В его объятиях, под звуки начинающегося нового рождественского дня, я наконец-то позволяю себе поверить. Когда мы наконец разъединяемся, чтобы перевести дыхание, он с улыбкой достаёт из кармана пальто небольшой свёрток в знакомой старой газете. — Я кое-что прихватил с собой. На память. Он протягивает мне. Я разворачиваю бумагу. На ладони лежит мой Щелкунчик. Тот самый. С трещинкой. Но теперь в его стеклянных глазах, кажется, отражается не холод одиночества, а тот самый тёплый свет, что горит в наших с Драко. И за окном, в первой утренней заре нового дня, тихо падает снег. — Кстати, — его губы растягиваются в той самой, чуть кривой, бесценной улыбке, — хочешь услышать ещё одну интересную историю? — Какую? — выдыхаю я, моё сердце, разбитое на осколки пару минут назад, начинает странно собираться обратно. Он с улыбкой оборачивается, смотрит на закрытую дверь, за которой скрылся Гарри, а потом возвращает взгляд мне. В его глазах — озорной, тёплый огонёк. — Про мальчика, который выжил. И про то, как он однажды пролил капучино на будущую приму-балерину, даже не подозревая, что через несколько лет поможет её ожившему Щелкунчику вернуться домой. Но это, — он прижимает палец к моим губам, видя моё изумление, — уже совсем другая сказка. А наша… наша только начинается.