Голова вторая

С того морозного вечера жизнь Ника Гувина перевернулась с ног на голову. Заботиться о ком-то оказалось по-настоящему тяжело — и опасно. Теперь на плечах часовщика лежала ответственность не только за собственную жизнь, но и за хрупкое существование крошечной девочки, которую он спас от смерти. Дом, некогда погружённый в тишину и запах машинного масла, наполнился новым, тревожным ритмом — дыханием младенца, её слабым плачем, ночными пробуждениями. Привычный порядок рухнул, и Ник понял: назад дороги нет. Этот поступок удивил многих. Гувин славился мрачным нравом, угрюмостью, нелюдимостью и редкими, но пугающими вспышками раздражения. Он не любил людей — и люди не любили его. К нему относились с осторожным уважением, но никогда с теплом. Помимо скверного характера, Ник обладал поистине внушительной внешностью. Высокий, широкоплечий, мускулистый, он возвышался над обычными прохожими словно башня. Его руки были большими и сильными — люди не раз удивлялись, как с такими пальцами ему удаётся чинить столь мелкие и изящные механизмы. О силе часовщика тoже ходили разные легенды, особенно в барах. Тёмно-каштановые волосы были коротко острижены, как и густая тёмная борода, в которой по бокам уже белела седина — словно снег на коре дерева. Светло-серые глаза обрамляли густые тёмные брови, а всё лицо было исчерчено нитями морщин. Когда Ник хмурился или злился, его вид внушал страх даже взрослым, не говоря уже о детях. Но с Алисией он всегда улыбался. Она была единственной, кто видел его улыбку. Поэтому, когда стало известно, что Ник приютил ребёнка, город загудел. Поползли слухи — откуда девочка, чья она, зачем он это сделал. А как это часто бывает, ненависть к хозяину быстро перекинулась и на его «питомца». Страх, презрение и скрытая злоба, с которыми люди относились к часовщику, незаметно распространились и на его названую дочь. Но, несмотря ни на что, люди продолжали приходить к Нику. Часы ломались, механизмы требовали починки — и работы у него всегда было вдоволь. И всё же, что бы ни говорили о Гувине, к Алисии он относился по-настоящему по-отцовски. Сдержанно, неуклюже, но искренне. Впервые за долгие годы в его сердце появилось тепло. С появлением девочки пустота, которую он прежде заливал алкоголем, исчезла, уступив место чему-то новому. Хрупкому. Живому. Настоящему. Он был готов защищать её от всех опасностей этого мира. Наконец у него появился кто-то, о ком можно заботиться. Ник старался обеспечить Алисию всем необходимым, ухаживал за ней как умел, учился понимать её. Уже в три года девочка начала проявлять интерес к работе отца. Ещё толком не умея говорить, она могла часами молча наблюдать, как Ник возится с хрупкими механизмами, чинит часы, смазывает шестерёнки, возвращая времени его ход. Она вслушивалась в размеренное тиканье — словно в музыку. Заметив этот интерес, Ник стал понемногу обучать её. Сначала — названиям. Видами часов, механизмами, деталями. Механические — с ручным заводом и автоматические. Маятниковые. Гиревые. Хронометры. Солнечные, песочные, водяные — клепсидры. Огневые. Башенные. Каминные, настенные, напольные. К пяти годам Алисия была знакома со всеми. Также Ник начал мастерить разные заводные механические игрушки для своей любимой дочери. Ему впервые в жизни хотелось радовать кого-то. Над первой игрушкой он работал особенно долго — хотел сделать её идеальной. Вечерами Ник сидел за рабочим столом, вытачивая шестерёнки и пружины, подбирая детали и цвета. И вот одним вечером его шедевр был готов. — Алисия, милая, подойди сюда, — позвал он. — Что, папа? — топот маленьких ножек раздался по комнате. — Папа? Ник ждал её, сидя за рабочим столом. — Ну же, подойди. Протяни руки и закрой глаза, — с улыбкой попросил он. Девочка с предвкушением повиновалась, ёрзая от нетерпения. Ник положил ей что-то на ладони. — Открывай глаза. — Пап?.. Это что, сова? Папа, это ты сделал? — Алисия распахнула глаза, рассматривая маленькую фигурку. Сова была довольно увесистой. Её тело состояло из тончайших металлических пластин, имитирующих перья, и крошечных шестерёнок. Работа была проделана колоссальная — тонкий механизм был выполнен безупречно. — Да, сова. Точнее, филин — видишь уши? — пояснил Ник, указывая на них. — А теперь смотри. Он повернул ключик, торчащий из спины филина. Механизм ожил — голова повернулась на полный круг, сопровождая движение тихим, часовым тиканьем. — Ха-ха-ха! Вот это здорово, папа! Это чудесно! Я могу оставить её себе? Или это чей-то заказ? — спросила Алисия, сияя надеждой. — Конечно, можешь. Это не заказ. Я сделал её специально для тебя, — сказал Ник, улыбнувшись в бороду. — Только для тебя. Радостный детский крик обрушился на мастерскую старого часовщика, согревая его сердце. Алисия забегала вокруг стола, а затем подбежала к Нику сзади и крепко обняла его, прижимая игрушку к груди. — Спасибо, спасибо, папочка! — Хе-хе-хе… не за что, милая. Всё для тебя…

***

       Кроме часов и бесконечного множества механизмов, на плечах Ника лежала ещё одна обязанность — присмотр за центральной часовой башней города, в которой он и жил вместе с Алисией. Башня была старой, каменной, с узкими винтовыми лестницами и сквозняками, гулявшими между этажами, будто само время дышало в её стенах. Раз в два дня Ник поднимался на самый верх, туда, где под сводами скрывался главный механизм городских часов. Он любовно очищал зубцы огромных шестерёнок от пыли и копоти, смазывал оси, проверял натяжение цепей и гирь. Каждое движение было точным, выверенным, почти бережным — словно он ухаживал за живым существом. Эти часы были его гордостью, его немым собеседником, сердцем города. Со временем он начал брать с собой и Алисию. Сначала просто чтобы она не мешалась под ногами в мастерской, потом — потому что сам хотел показать ей башню. Девочка с восторгом смотрела на громадный механизм, на медленное, величественное движение деталей, на маятник, рассекающий воздух с глухим и спокойным стуком. Ник учил её аккуратно протирать латунные поверхности, подавать инструменты, слушать — именно слушать — работу часов. — Если часы начинают «фальшивить», — говорил он, — значит, им больно или тяжело. Механизмы, как и люди, всегда говорят, когда им плохо. Нужно лишь уметь услышать. Конечно, помимо часового дела, Ник не забывал и об обязательных науках. Он сам учил Алисию читать, писать и считать. Делал это по-своему — строго, но терпеливо. Буквы она выводила сначала мелом на каменном полу башни, цифры складывала из гаек и винтов, а простые задачи Ник объяснял на примере шестерёнок и пружин. Алисия училась быстро. Ей действительно было интересно. Большую роль в этом сыграло и то, что башня находилась совсем рядом с центральной библиотекой. Иногда Ник позволял ей проводить там время — под присмотром, конечно. Девочка любила запах старых книг, тишину залов и пыльные солнечные лучи, пробивавшиеся сквозь высокие окна. Она могла подолгу рассматривать иллюстрации, перелистывать страницы, задавать десятки вопросов, на которые Ник по вечерам пытался ответить как мог. Так, между тиканьем часов, шорохом страниц и скрипом старых ступеней, Алисия росла — среди времени, знаний и редкого, но искреннего тепла...

***

Но как бы ни старался Ник оградить своё дитя от враждебного миру, в который она была брошена с самого рождения, он не был всесилен. Алисии тогда было шесть лет. Ник утонул в работе — часы в городе ломались чаще обычного, а лето стояло жаркое, душное, нетерпеливое. В такой день ни один ребёнок не усидит в четырёх стенах. Вот и Алисия, получив разрешение выйти ненадолго, отправилась гулять. На улицах кипела жизнь. Детский смех перекатывался от дома к дому, и вскоре девочка прибилась к группе таких же ребятишек. Её приняли без слов — в детских играх не спрашивают, кто ты и откуда. Они носились по узким улочкам, смеялись, толкались, играли в какую-то понятную только им игру, заставляя взрослых хмуриться и оборачиваться. Когда дети уже в который раз пробежали круг по центральной улице, их разрезал резкий, раздражённый голос: — Себастьян! Мальчик дёрнулся. — Да, мама! Я здесь! — отозвался он, побледнев. Тучная женщина уже спешила к ним, тяжело ступая, с лицом, искажённым злостью. — Я во сколько велела тебе быть дома?! — она остановилась прямо перед сыном, нависая над ним. — В… в час… — пискнул мальчик, не поднимая глаз. — Вот именно! — взвизгнула она. — А сейчас сколько?! Себастьян испуганно взглянул на часовую башню, возвышающуюся над городом. — Полвторого! — не дав ему договорить, закричала мать. — Я там с ума схожу, а он тут прохлаждается! Безответственный, как и его отец! Мальчик замер, боясь даже пошевелиться. Замерли и остальные дети. Даже несколько прохожих остановились, наблюдая сцену. Наконец поток брани иссяк. Женщина обвела компанию тяжёлым взглядом — и вдруг её глаза остановились на Алисии. Лицо матери исказилось. В раздражении проступила злость. А затем — что-то ещё. Презрение. Ненависть. Алисия почувствовала этот взгляд кожей и невольно вздрогнула. — А ты что здесь делаешь?! — заорала женщина, указывая на неё. — Себастьян! Я разве тебе не говорила не якшаться с девчонкой с часовни?! Не дождавшись ответа, она протолкнулась к Алисии, схватила её за руку и резко выдернула из толпы детей. — Убирайся отсюда! — рявкнула она, толкнув девочку. Алисия, не удержав равновесия, упала прямо на камни, больно ударившись коленями. — Зачем ты здесь?! — продолжала истерить женщина, крича на всю улицу. — Что тебе нужно от этих детей?! Откуда ты вообще взялась?! Кто ты такая?! Её голос сорвался на визг. — Что ты вообще за тварь?! Ребёнок демона?! Слова били сильнее, чем толчок. Люди начали выходить из домов. Кто-то останавливался, кто-то шептался. Круг вокруг сцены медленно сжимался. Появились и другие родители. Увидев причину скандала, они молча притягивали своих детей к себе, словно Алисия была заразной. Их взгляды были холодными, отстранёнными, полными брезгливого страха. ГубыАлисии задрожали, он быстро заморгала стораясь не заплакать, онечно она и раньше видела презрение в глазах людейкогда они с отцом вместе прогуливались по улице, но чтобытак. Она не понимала, что сделала не так. Почему на неё смотрят, как на что-то грязное. Почему её боятся. Она просто хотела играть. Но женщина не унималась. Она продолжала кричать, размахивая руками, словно изгоняя что-то грязное и чуждое. Остальные взрослые — кто молча, кто шёпотом — поддерживали её. Кто-то кивал, кто-то презрительно хмыкал, кто-то бросал в сторону Алисии гадкие слова или взгляды, полные брезгливости. — Но… что я сделала?.. — дрожащим, сорванным от слёз голосом выкрикнула Алисия, сидя на земле и глядя на женщину снизу вверх. — Посмотрите на неё, она ещё и спрашивает! — взвизгнула та. — Убирайся отсюда! Алисия всхлипнула, прижимая ладони к груди. — Я… я расскажу отцу… — тихо сказала она, цепляясь за последние крохи уверенности. Она видела, как люди боятся Ника. Как понижают голос, как отводят глаза, когда приходят к нему. Она надеялась, что это имя остановит женщину. Но в ответ раздался резкий, злой смех. — Отцу? — женщина захохотала. — Ты что, считаешь часовщика своим отцом? Наивное, глупое дитя… Неужели ты так и не поняла? Он тебе не отец. Толпа поддержала её короткими смешками. Дети, не до конца понимая происходящее, с любопытством и растерянностью смотрели на сцену. — Ч… что? — губы Алисии задрожали ещё сильнее. — Гувин, эта великодушная скотина, приютил тебя зимой, шесть лет назад, — продолжала женщина, наслаждаясь каждым словом. — Неизвестно откуда ты взялась. У Ника никогда не было женщины. Говорят, тебя нашли подкинутой на пороге центральной библиотеки. Слова били сильнее, чем пощёчины. Слёзы, которые Алисия сдерживала из последних сил, хлынули, обжигая щёки. Страх, боль и непонимание сомкнулись вокруг неё. Неужели… неужели это правда? Не может быть. Просто не может. — Смотрите, она ещё и плачет, — ядовито бросила женщина. — Не реви, девка. На правду не обижаются. Психика шестилетнего ребёнка не выдержала. С надрывным плачем Алисия поднялась на дрожащие ноги. Она больше не слышала криков, не видела лиц. Захлёбываясь слезами и болью, не оглядываясь, она побежала. В сторону часовой башни. В сторону дома. Ей хотелось спрятаться. Исчезнуть. Укрыться от этого мира, от людей, от слов, которые резали глубже ножа. Спрятаться — и больше никогда не выходить наружу. Вбежав в часовню, девочка вихрем пронеслась через мастерскую, где Ник разговаривал с заказчиком. Захлёбываясь слезами, Алисия даже не взглянула на них — лишь проскользнула мимо и скрылась в узком коридоре. За последней дверью была её комната. Захлопнув дверь, она на ватных ногах дошла до кровати и рухнула, зарывшись в одеяло, будто пытаясь спрятаться от всего мира — от людей, от слов, от мыслей. Слёзы лились без остановки, пропитывая простыни, жгли щёки, душили горло. Маленькое тело содрогалось от рыданий. Ник заметил её состояние сразу. Он резко оборвал разговор, почти вытолкал заказчика за дверь и, стараясь не издавать ни звука, прошёл по коридору. Остановившись перед дверью комнаты Алисии, он глубоко вздохнул, собираясь с духом. Заботиться о ком-то — всегда тяжело. Но мы в ответе за тех, кого приручили. Он осторожно нажал на ручку, и дверь тихо отворилась. Комната была небольшой: старая, но ухоженная мебель, кровать, шкаф, стол со стулом у распахнутого окна. За окном пели птицы, светило тёплое летнее солнце — мир снаружи жил, будто ничего не произошло. Ник медленно подошёл к кровати, где дрожащим комком лежало одеяло. Он устало опустился на край, приподнял сжавшийся свёрток и прижал к себе. Тело Алисии дрожало. — Что случилось? — тихо спросил он. В ответ — лишь всхлипы. — Тебя дети обидели? Я ведь учил тебя, как давать отпор… — Не дети… — донёсся приглушённый, сорванный голос. — Не дети? А кто? — Мама Себастьяна… Ник тяжело выдохнул. — А… ну да. Эта женщина… я говорил тебе, что у неё характер скверный. — Она сказала, что я… не человек… что я какая-то тварь… Очередной всхлип разорвал тишину. — Очень на неё похоже… — пробормотал он, больше себе, чем дочери. — И ещё… — Алисия сглотнула, собираясь с силами. — Она сказала, что ты… не мой настоящий папа....Это правда? Сердце Ника болезненно сжалось. Он знал, что этот разговор неизбежен. Знал — но не сегодня. Не так. Не её устами. Не чужой злобой. — Папа?.. Это правда?.. Он молчал. Лишь сильнее прижал девочку к себе и начал осторожно покачивать. Слова застряли в горле. Было страшно. Под одеялом Алисию накрыла страшная догадка. Мир, в котором она жила, треснул. Слёзы полились с новой силой, сердце билось неровно, судорожно — будто маленький механизм внутри сломался. Ник сидел, глядя в окно, прижимая Алисию к груди. По его щеке медленно скатилась одинокая, тяжёлая слеза. Так они просидели почти час. Алисия, вымотанная болью и страхом, наконец уснула. Ник осторожно уложил её в постель, укрыл одеялом и, не оглядываясь, вышел, плотно закрыв дверь. Внутри него пульсировали горечь, вина и жгучая ненависть. Он не знал, куда девать эти чувства. Пытаясь убежать от них, Ник почти выбежал из часовни. Ноги сами несли его по знакомым улицам — туда, где было легче забыться. В бар. Напиться. Напиться и забыться. Боль. Ненависть. Злость. Жестокость. Напиться. Страх. Напиться. Забыть. Стереть.

***

Воспоминания Ника Ник помнил этот разговор слишком хорошо. Такие моменты не стираются временем — они вгрызаются в память, как ржавчина в металл. — Папа… папочка… Он тогда сидел за верстаком, склонившись над старым карманным хронометром. Механизм капризничал, пружина норовила сорваться, а тиканье сбивалось — словно само время не хотело подчиняться. Детский голос выдернул его из работы мгновенно. Он поднял голову — и встретился взглядом с большими тёмными глазами. — Что, милая? — он улыбнулся, отложив инструменты. Для неё у него всегда находилось время. Даже если весь мир стоял на ушах. — Пап, а где моя мама? — выпалила Алисия, словно давно копила этот вопрос. — Другие дети говорят, что у них есть мама и папа… а у меня только ты. Вопрос ударил больнее, чем он ожидал. Ник тяжело вздохнул и, не говоря ни слова, поднял девочку, усадив себе на колено. Маленькая, тёплая, живая — она была слишком настоящей, чтобы он мог позволить себе ложь без последствий. Алисие тогда было чуть больше четырёх лет. Сейчас, сидя в баре с полупустым бокалом, Ник ясно видел тот день, слышал её голос, чувствовал, как внутри всё сжимается. — Мама… — протянул он тогда, медленно, подбирая слова, словно детали в сложном механизме. — Понимаешь… Он заглянул в её глаза — и, как всегда, поймал себя на странном чувстве. Алисия смотрела не просто внимательно. Казалось, она смотрела внутрь него. В самую глубину. — Она умерла. — Умерла? — тихо переспросила девочка. Ник кивнул. — Смерть — это когда человека больше нет рядом, — начал он осторожно. — Когда его сердце перестаёт биться, а мысли… уходят. Когда его время заканчивается. — Время… истекло? — задумалась Алисия. — Пап, а ты по ней скучаешь? Ты её любил? Этот вопрос был жестоким. Не со зла — просто по-детски прямым. Любил? Ник горько усмехнулся про себя. Он действительно любил. Однажды. Давным-давно. Ему тогда было чуть больше двадцати. Он был моложе, глупее, мягче. Верил, что людям можно доверять, что чувства — это не слабость. Она была красивой, живой, смеялась звонко и часто. Он показывал ей часы, объяснял, как работает время, как можно заставить его идти точно, если относиться к нему бережно. А потом появился другой. Богатый. Влиятельный. Уверенный в завтрашнем дне. Она выбрала его. Не потому что ненавидела Ника — просто потому, что мир всегда выбирает силу и деньги, а не тишину и мастерскую, пахнущую маслом. После этого Ник закрылся. Окончательно. Люди стали для него механизмами — ломкими, ненадёжными, склонными к сбоям. Он перестал верить, перестал подпускать, перестал надеяться. А про мать Алисии… Он тогда говорил о своей. О женщине, которую никогда не знал. Которая умерла рано, оставив его отцу одного с ребёнком. Его тоже растил только отец — суровый, молчаливый, но справедливый. Именно он научил Ника часовому делу, терпению и ответственности. Отец погиб, когда Нику было восемнадцать. С тех пор он остался один. Пока в его жизни не появилась Алисия. — Конечно, любил, — сказал он тогда девочке, сглотнув ком в горле. — И скучаю. Очень. Но… — он прижал её к себе, чтобы она не увидела слёз, — у меня есть ты. — Пап… ты плачешь? — прошептала она, уткнувшись ему в плечо. — Не плачь… всё хорошо. Прости… — Не извиняйся, — хрипло ответил Ник. — Ты ни в чём не виновата, Алисия. Я люблю тебя, доченька. — Я тоже тебя люблю, папа... время может отнимать. время может калечить.

***

Ник вернулся домой только глубокой ночью. В часовне горел свет — тусклый, тёплый, усталый. Его ждали... Алисия сидела на его рабочем стуле в мастерской, поджав под себя ноги. Перед ней на столе лежали разобранные часы — стрелки, шестерёнки, пружины. Она не трогала их. Просто смотрела, будто пыталась услышать ответ в тиканье. Когда входная дверь тихо закрылась, девочка вздрогнула и резко обернулась. На Ника посмотрели красные, опухшие от слёз глаза. — Пап… — осторожно, почти шёпотом. — Где ты был? Будто боялась, что он снова исчезнет. Ник не ответил сразу. Он понял: больше тянуть нельзя. Время пришло — как приходит оно всегда, без спроса и по-своему жестоко. Он молча поставил перед ней ещё один стул и тяжело опустился на него. Запах алкоголя ещё держался, но мысли были кристально ясны. Слишком ясны. Он долго собирался с духом. Сердце билось тяжело, неровно, будто тоже вот-вот собьётся с хода. — Алисия… — наконец сказал он. — Детка. Послушай меня. Только, пожалуйста, не перебивай. Хорошо? Он поднял взгляд. Её глаза были красными, полными боли и страха. Она смотрела прямо в него — так, будто видела насквозь, до самой души. От этого взгляда у Ника по спине пробежала дрожь. Вдох. Выдох. — Алисия… я не твой настоящий отец. Слова упали между ними, как разбитое стекло. — Я нашёл тебя совсем крошечной. Зимой. На пороге центральной библиотеки. Я не знаю, кто твои настоящие мать и отец. Я правда этого не знаю. Он взял её ладони в свои — большие, грубые, тёплые. Держал крепко, будто боялся, что она вырвется или исчезнет. — Но это не значит, что я не люблю тебя. Не значит, что ты мне не дорога. Это ложь. Самая страшная ложь. Голос его дрогнул. — У меня нет никого дороже тебя, Алисия. Ты — смысл моей жизни. Я дал тебе это имя в первый же день. А фамилию… фамилия Морвен была написана на бумажке, спрятанной в твоих пелёнках. Он наклонился ближе. — Ты самое дорогое, что у меня есть. Слышишь? Тишину мастерской разрывали десятки часов. Они тикали все по-разному — будто спорили, будто напоминали о чём-то важном и беспощадном. Ник пересадил Алисию рядом с собой, ближе. Он сново долго молчал, перебирая пальцами холодные шестерёнки. А потом заговорил — тихо, почти шёпотом. Не столько для неё, сколько для самого времени. — Слушай… — сказал он. — Слышишь, как они тикают? Он кивнул на часы. — Каждый щелчок — это секунда. Маленькая. Кажется, что она ничего не стоит. Люди думают, что секунды можно терять, выбрасывать, прожигать. Думают, что это ерунда. Он медленно повернул стрелку. — Но это ложь. Секунда — это цена. Иногда цена жизни. Иногда — боли. Иногда — воспоминаний, которые ты будешь носить с собой до конца своих дней. Ник посмотрел на Алисию. Его глаза были тяжёлыми, уставшими, полными старой боли. — Время ничего не лечит, девочка. Оно просто учит терпеть. Оно складывает всё, что с тобой происходит, внутрь тебя. Радость. Страх. Потери. Боль. Всё становится воспоминаниями. Он сжал пальцы. — А воспоминания могут ранить сильнее ножа. Он снова отвёл взгляд к часам. — Ты можешь забыть слова. Лица. Имена. Но сердце и тело помнят всё. Иногда одной секунды хватает, чтобы человек сломался. Или стал тем, кем никогда не хотел быть. Ник тяжело вздохнул. — Поэтому я чиню часы. Я не могу остановить время. Не могу вернуть то, что ушло. Но я могу заставить его идти правильно. Ровно. Честно. Он мягко положил руку ей на голову. — Запомни это, Алисия. Пока стрелка движется — у тебя есть выбор. А когда она замирает… Он не договорил. — …тогда остаются только воспоминания. И их боль. Тридцать девять лет назад, в этой самой мастерской, при таком же свете и под такое же тиканье, эти слова услышал Ник. Он был тогда мальчишкой — слишком упрямым, слишком молчаливым, слишком рано повзрослевшим. Его отец сидел напротив, уставший, с натруженными руками, пахнущими маслом и металлом, и говорил о времени так, будто разговаривал с живым существом. О боли, которую оно несёт. О памяти, от которой невозможно спрятаться. О выборе, который даётся, пока стрелка ещё движется. Ник не всё понял тогда. Но запомнил — навсегда. Он пронёс эти слова через всю жизнь. Через одиночество. Через утраты. Через глухую ненависть к миру и к самому себе. Они стали его внутренним маятником, его якорем, его проклятием и спасением одновременно. И вот теперь — время сомкнулось. Теперь эти слова услышала Алисия. Маленькая девочка с красными от слёз глазами, с треснувшим, но ещё живым миром внутри, сидела рядом с ним и слушала. Она ещё не понимала всего. Не могла. Но слова уже легли в неё — глубоко, тихо, навсегда. Как когда-то легли в него. Часы продолжали тикать. Секунда за секундой. Ровно. Неумолимо. Честно. А маленький мир девочки — испуганный, раненый, но упрямо цепляющийся за жизнь — прижимался к единственному человеку, который остался у неё в этом времени. К отцу.